ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Метро 2033: Логово
Группа крови
Украденная служанка
Из ниоткуда. Автобиография
Паутина миров
Пропавший
Земное притяжение
Фея с островов
Между прошлым и будущим
A
A

– Товарищи и граждане! – крикнула она громко, с натугой. – Из губкома комсомола мы получили листовку с частушками про дезертиров. Из Захаричей служат в армии двенадцать бойцов. И ещё получат повестки шестнадцать. Но есть и дезертиры. Позор им! Позор! – дважды вскинула она кулачок. – Товарищи и граждане, мы сейчас пропоём вам частушки, которые клеймят этих дезертиров.

Когда она повышала голос, он делался неприятно резким, даже визгливым.

– Давай, Анюта, – подбодрил её Булыга, – пропесочь этих дезертиров по-нашенски. Пропесочь!

Анюта махнула Юрке, тот заиграл и запел:

Эх, горит моё сердечко
Ярче пламени-огня.
Отчего, моя милашка,
Саботируешь меня?

Анюта ответила:

Или ты меня считаешь
Дурою набитою?
Отчего ты не на фронте? —
Говори в открытую.

Юрка:

Шёл я верхом, шёл я лесом,
Все болотами, леском.
Дай на милую, мол, гляну
Хоть единственным глазком.

Анюта:

На войне стреляют пушки,
Бьют рабочих из мортир.
Был когда-то ты милёнок,
А теперь ты – дезертир.

Юрка:

На горе стоит калина,
Под горой ромашечка.
Истомился, измотался —
Обогрей, милашечка.

Анюта:

Не идут года обратно,
Не течёт назад река.
Пусть тебя обогревает
По заслугам губчека.

Захлопали, изо всех сил бил в ладоши Булыга. Наконец выговорил:

– Вот так и наших дезертиров обогреет губчека.

Комсомольцы исполнили ещё несколько песен, и начались танцы. Взрослые разошлись. Булыга, оставшись с Сорокиным, сказал:

– Ночевать тебе там же, у Ипполита. У него спокойнее будет. Если нападёт банда, попа не тронут.

– А вы сами банды не боитесь?

– Боюсь. Потому дома и ночую редко. Да и наган у меня, – похлопал он по оттопыренному карману брюк.

Пожали друг другу руки, распрощались.

«Так церковь и не осмотрел, – огорчённо подумал Сорокин. – Завтра с самого утра займусь».

5

А на Тощицы в самом деле напала банда Сивака. Бандиты повесили на крыльце сельсовета его председателя, секретаря, а трех активистов расстреляли. Об этом сообщил милиционер, прискакавший вечером в Захаричи. Он предупредил Булыгу, что банда может напасть и на их село. Милиционер привёз и радостное известие: в уезд прибыл конный красноармейский отряд, который вчера успел уже разгромить другую банду, Мороза, взял её главаря и три десятка бандитов.

В Захаричах ещё год назад был создан отряд самообороны, командовал им Булыга. В отряде насчитывалось двадцать человек, на каждого имелись винтовки. Дважды этот отряд участвовал вместе с милицией в боях, вылавливал дезертиров, навёл милицию на бандитскую базу в лесу. Ночами, когда ожидалось нападение бандитов, самооборонцы собирались всем отрядом, занимали на околице удобную для боя позицию. И на этот раз, услыхав о возможном налёте, Булыга хотел было собрать своих хлопцев, но передумал, прикинул, что бандиты ещё далеко и этой ночью вряд ли сюда сунутся. Сам, однако, пошёл спать на гумно. Такая предосторожность однажды уже Булыгу спасла. Месяц назад бандиты Мороза ночью ворвались в хату, всюду искали его – под печью, в яме под полом. А он тем временем лежал в саду в копне сена, видел их, слышал голоса, мог бы и подстрелить одного-другого, да побоялся за жену и детей.

Стоя на улице, возле хаты, Булыга закурил, подумал о Сорокине. Спохватился, что не поговорил с ним по душам, не угостил чаркой, не расспросил про Москву. «А грамотный мужик, вон как складно и толково говорил. И ведь прав Сидорка: почему без оружия ходит человек? Завтра надо выдать ему наган».

Размышляя о Сорокине, вспомнил вдруг и своего петроградского комиссара: очень уж тот был похож на Сорокина. Оба долговязые, худые, и оба в очках. Может, даже и родня?

Тот комиссар был прислан в отряд моряков из Питера. Бывший студент, он носил ещё форменный студенческий пиджачок. Это был сентябрь девятнадцатого года, когда войска генерала Юденича двигались на Петроград. В одном из боев случилось так, что комиссар и он, Булыга, очутились в окружении беляков. У комиссара наган и граната, у Булыги – винтовка и наган. Кричали им: «Сдавайтесь!» Молоденький прапорщик мальчишеским голосом взывал: «Господа, не будем же проливать нашу русскую кровь. Сдавайтесь, мы вас отпустим с богом. Господа, мы же русские, не немцы!» Белые не стреляли. Не стреляли и комиссар с Булыгой, залёгшие за валунами. Отряд моряков, оттеснённый белыми, отбивался где-то слева, где он занял оборону. А здесь было тихо. Прапорщик, должно быть, решил, что предложение его принято, встал, осмелев, во весь рост и ждал, когда те двое красных тоже встанут и поднимут руки. Встали и несколько солдат, силясь рассмотреть, что за красные там залегли. «Делай то же, что и я», – сказал комиссар Булыге. Спокойно, неторопливо он встал, отряхнул брюки от песка, вытер ладонь о ладонь и так же спокойно пошёл к прапорщику. Булыга – за ним. Когда между ними и прапорщиком оставалось шагов десять, комиссар крикнул: «С дороги! Кого вы пришли убивать? Его? – показал он на Булыгу. – Крестьянского сына? Меня, студента? Кому служите? Юденичу, который хочет потопить в крови Петроград? Ну так убивайте нас!» Комиссар, поравнявшись с растерянным прапорщиком, взял под локоть Булыгу, и они пошли дальше. «Не думаю, товарищ прапорщик, чтобы вы выстрелили нам в спину», – сказал комиссар напоследок, обернувшись. Какими же долгими были те минуты, пока они шли по чистому полю к своим. Булыга и позже, вспоминая тот случай, всякий раз передёргивал плечами, и спина его холодела. Ждал тогда, что вот-вот грянет выстрел и пуля ударит в спину – именно в спину, не в голову, не в плечо, не в ногу, – и он рухнет на то голое мокрое поле. Поверили, что спасены, только после того, как вскочили в ров…

Назавтра комиссар был убит осколком снаряда, Булыгу тяжело ранило. На этом война для него и кончилась. Вернулся домой в Захаричи и вот тут председательствует.

«Как же я забыл фамилию того комиссара? Может, и он был Сорокин? Так похож…» – сожалел Булыга. Ладно, завтра поговорит с Сорокиным, обо всем расспросит.

…А в это время Сорокин сидел с отцом Ипполитом за столом. Пили чай, разговаривали. Говорил больше Ипполит, Сорокин расспрашивал да слушал. Поп был рад: ещё бы, московский комиссар, партиец, учёный человек не гнушается его саном, интересуется церковью. Свои же, местные интеллигенты – учителя да ветеринар – стали избегать поповского дома, хотя ещё недавно почти каждый вечер собирались у него.

– Да, сын мой, – говорил Ипполит. – Такое время – не знаешь, как жить. Будешь сладок – слижут, горек – заплюют. Месяц отсидел я в могилевской каталажке. Скажите, чем я вам мешаю? Что в бога призываю верить? А во что же верить, если не в бога? В человека, который возвысился над толпой? Но ведь он всего-навсего человек… Я очень вам, Максим Осипович, благодарен за то, что сегодня заступились за меня. Но храм все-таки закроют и, вероятно, разрушат.

– Разрушат? А вот этого варварства допустить нельзя, – взволнованно проговорил Сорокин. – Ни в коем случае нельзя… – Он резким, нервным движением снял очки, вылез из-за стола, походил взад-вперёд по комнате и опять сел. – Об этом я напишу губернским властям.

8
{"b":"12177","o":1}