ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но как бы ни происходило такое «успешное» утверждение невротической наклонности, в результате возникает более или менее серьезная преграда на пути к развитию посредством анализа. Ибо, во-первых, «успешная» наклонность стала слишком ценной, чтобы ее можно было подвергнуть сомнению, а во-вторых, цель, к которой стремятся в анализе — гармоничное развитие, с хорошим отношением к себе и другим, — для такого человека не будет привлекательной, поскольку силы, которые могли бы откликнуться на этот призыв, слишком ослаблены.

Третье ограничение в отношении аналитической работы возникает из-за преобладания деструктивных наклонностей, направленных главным образом на других людей либо на себя. Необходимо отметить, что такие наклонности не обязательно являются деструктивными в буквальном смысле слова, например в смысле побуждения к самоубийству. Чаще они принимают такие формы, как враждебность, или презрение, или общая негативистская установка. Такие разрушительные побуждения возникают при любом тяжелом неврозе. В большей или меньшей степени они лежат в основе всякого невротического развития и усиливаются при столкновении с внешним миром ригидных эгоцентрических требований и иллюзий. Любой тяжелый невроз похож на крепкую броню, мешающую человеку вести полноценную и активную жизнь вместе с другими. Непременно возникает глубокая обида на жизнь, на то, что человек остается за бортом жизни, чувство, которое Ницше описал как Lebensneid[3]. По многим причинам враждебность и презрение к себе и к другим могут быть настолько сильными, что дать себе погибнуть представляется привлекательным способом мести. Говорить «нет» всему, что предлагает жизнь, остается единственным способом самоутвердиться. Ибсеновская Гедда Габлер, уже упоминавшаяся при обсуждении фактора смирения, представляет наглядный пример человека, деструктивность которого в отношении себя и других является преобладающей тенденцией.

Насколько такая деструктивность препятствует саморазвитию, как всегда, зависит от ее интенсивности. Если, например, человек чувствует, что торжествовать над другими гораздо важнее, чем сделать что-либо конструктивное в жизни, он вряд ли извлечет много пользы из анализа. Если для него наслаждение, счастье, привязанность или любая близость с людьми превратились в признаки достойной презрения мягкотелости или заурядности, то ни ему самому, ни кому-то другому пробить броню его жесткости становится невозможным.

Четвертое ограничение является более распространенным и сложным для определения, поскольку включает в себя трудноуловимое понятие я. То, чтó я здесь имею в виду, пожалуй, лучше всего выражено Вильямом Джемсом в его концепции «реального я», противопоставляемого материальному и социальному я человека[4]. Говоря простым языком, «реальное я» связано с тем, что я на самом деле чувствую, чего я на самом деле хочу, во что я на самом деле верю и что я на самом деле выбираю. Это подлинное, настоящее я есть, или должно быть, главным действующим центром психической жизни. Именно к этому психическому центру и обращается аналитическая работа. При любом неврозе его возможности и дееспособность ограничены, так как подлинное самоуважение, естественное достоинство, инициатива, способность брать на себя ответственность за собственную жизнь и тому подобные факторы, отвечающие за развитие подлинного себя, оказываются разрушены. Более того невротические наклонности узурпируют значительную часть энергии подлинного я, превращая человека, если продолжить предыдущую аналогию, в беспилотный самолет с дистанционным управлением.

В большинстве случаев имеется достаточно возможностей для восстановления и развития себя, хотя каковы эти возможности, поначалу оценить трудно. Но если подлинное я в значительной мере разрушено, человек утрачивает центр тяжести в самом себе и начинает управляться другими силами, внешними или внутренними. Он может чересчур приспосабливаться к окружению, превращаясь в автомат. Он может найти единственное оправдание своего существования в том, чтобы помогать другим; при этом он останется социально полезным, но отсутствие собственного центра тяжести будет отрицательно сказываться на его эффективности. Он может утратить внутреннее ощущение направленности и либо бесцельно плыть по течению, либо всецело отдаться своей невротической наклонности, о чем мы уже говорили при обсуждении «сверхуспешных» невротических наклонностей. Его чувства, мысли и действия могут едва ли не целиком определяться напыщенным образом себя, который он создал: он будет сочувствовать другим не потому, что действительно испытывает сочувствие, а потому, что сочувствие является частью его идеального образа себя; у него будут определенные «друзья» или «интересы», поскольку именно таких друзей или интересов требует его образ себя.

Последнее ограничение, о котором следует упомянуть, обусловлено сильно развитыми вторичными защитами. Если весь невроз предохраняется ригидной убежденностью в том, что все в порядке, все хорошо или не нуждается в изменении, то едва ли может возникнуть побудительный мотив что-либо менять.

Каждый, кто стремится освободить себя от невротических оков, знает или ощущает, что некоторые из этих факторов действуют в нем самом; на тех же, кто незнаком с аналитической терапией, перечисление этих ограничений может оказать отпугивающий эффект. Следует, однако, помнить, что ни один из этих факторов не является препятствием в абсолютном смысле. Можно категорически утверждать, что без самолетов в наши дни выиграть войну невозможно. Но было бы бессмысленным категорически утверждать, что чувство тщетности или диффузного негодования на людей помешает кому-либо анализировать себя. Его возможности конструктивного самоанализа во многом зависят от относительной силы «я могу» и «я не могу» или от «я хочу» и «я не хочу». А это, в свою очередь, зависит от глубины тех установок, которые ставят под угрозу саморазвитие. Между человеком, который просто плывет по течению и не видит смысла в жизни, но тем не менее смутно стремится к чему-то, и человеком, который, подобно Гедде Габлер, отвернулся от жизни с горьким и окончательным смирением, имеется большое различие — такое же различие, как между закоренелым циником, низводящим любой идеал до простого лицемерия, и человеком внешне циничным, но питающим уважение и симпатию к тому, кто живет в соответствии с настоящими идеалами, или между человеком, который постоянно раздражен и презрителен по отношению к людям, но тем не менее откликается на их дружелюбие, и тем, кто, как Гедда Габлер, одинаково злобен как к другу, так и к врагу и даже склонен губить именно тех, кто затрагивает в нем остатки нежных чувств.

Если барьеры на пути саморазвития с помощью анализа действительно непреодолимы, то в этом всегда повинен не единичный фактор, а сочетание нескольких. Глубокое отчаяние, например, является абсолютным препятствием только тогда, когда оно сочетается с усиливающей его тенденцией — возможно, с броней самодовольства или с тотальной деструктивностью; полное отчуждение от себя не будет непреодолимым, если только его не подкрепляет такая тенденция, как прочно укоренившаяся зависимость. Другими словами, настоящие ограничения существуют только при тяжелых и осложненных неврозах, но даже тогда конструктивные силы останутся живы, если только их удастся найти и использовать.

Существуют разные способы, которыми, сдерживающие психические силы, подобные обсуждавшимся выше, могут повлиять на попытку самоанализа, если только они не обладают непреодолимой силой, способной вообще свести на нет эти усилия. Прежде всего они могут исподволь искажать весь анализ, принуждая человека вести себя наполовину искренне. В таких случаях одностороннее акцентирование и «слепые пятна» в обширных областях, имеющиеся в начале любого анализа, будут сохраняться на протяжений всей работы, вместо того чтобы постепенно уменьшиться. Факторы, лежащие вне этих областей, могут реально учитываться. Но так как ни одна область в я не является изолированной от других и, следовательно, не может быть действительно понята без соотнесения со всей структурой, то даже те факторы, которые очевидны, остаются на уровне поверхностных инсайтов.

вернуться

3

Зависть к жизни (нем.). — Прим. перев.

вернуться

4

Странное утверждение; возможно, неточность перевода. Никакой «концепции реального я», тем более «противопоставляемого материальному и социальному я», у Джемса нет. Самое словосочетание «real self» встречается в его основных трудах всего один раз — в качестве синонима «центра сознания», противопоставляемого «периферии» («Многообразие религиозного опыта». СПб., 1993, с.161); еще дважды это словосочетание встречается в приводимых Джемсом цитатах других авторов, но там оно вообще не несет понятийно-терминологической нагрузки. Если же трактовать в качестве «концепции реального я», как это иногда делается, некоторые характерные для Джемса высказывания, она окажется едва ли не противоположной концепции Хорни: последняя полагает «реальное я» врожденным достоянием человека, а по Джемсу человек сам выбирает, которое из его «я» станет «реальным» (The Principles of Psychology, p. 309-310). Это объясняется тем, что Джемс и Хорни вкладывают в используемое ими философское понятие «реальности» разный психологический смысл. В рамках гуманистического неофрейдизма Хорни «реальность» в конечном счете соответствует «подлинности» (authenticity), в рамках радикального эмпиризма Джемса — «переживаемости» (experiencability). — В. Д.

53
{"b":"12189","o":1}