ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Нет, уехать, уехать от этой раздражающей московской суеты, от бестактных людей, от сочувственных расспросов, скрывающих назойливое любопытство к чужой беде… И укрыть от всех свою боль.

Привольное находилось у самой границы Московской губернии, в глухом месте, куда выходили клином вековые владимирские леса. От ближайшей железнодорожной станции до усадьбы нужно было ехать еще верст двенадцать на лошадях.

Старая няня, вековавшая свой век в Привольном после того, как Нина и Анюта выросли, встретила свою питомицу на станции, подрядив возницу.

Аня вышла из вагона и с наслаждением вдохнула полной грудью – здешний воздух, напоенный ароматами трав, хвои и качавшихся рядом с железнодорожными путями полевых цветов, так отличался от летнего воздуха Москвы, пропитанного цементной пылью и жаром раскалившихся на солнце камней и жестяных крыш… Даже голова слегка закружилась.

– Ой, детонька ты моя горемычная, – кинулась няня со слезами к Анне. – Несчастная ты моя сиротинушка! Ой, убили соколика нашего, красавца писаного! Ой, горе… Вот она, война-то проклятая! Немчура окаянная что понаделала! Вдовой мою кровиночку оставила в двадцать-то лет! Чтобы их-то жены аспидские так вдовели! Чтоб они все пропали, чертово семя! Чтоб их небесным огнем попалило, чтоб они с голоду попухли…

– Няня, перестань, пожалуйста, причитать! – сказала Аня, целуя няньку в мокрую от слез щеку. – У меня и так на душе тяжело. Не рви мне сердце. Поедем домой.

Возница устроил женщин в тарантасе, разместил багаж и тронул лошадь. Успевшая утереть слезы няня всю дорогу тарахтела, рассказывая местные новости про каких-то забытых, а то и вовсе не знакомых Анне людей. Аня рассеянно слушала, глядя по сторонам. Обширные поля, перемежающиеся перелесками, вскоре остались позади и по бокам дороги выросли две высокие зубчатые стены старых елей.

До Привольного оставалось версты четыре, когда возница вдруг резко натянул вожжи и с криком: «Тпру, окаянная!» – остановил свою неторопливую лошадку.

– Что случилось? – спросила его Аня.

– Не взыщите, барыня-голубушка, на дороге впереди похороны. Примета дурная. И навстречу гробу скакать нехорошо, и мимо пропустить плохо. Свернем от греха в лес. Леском-то еще быстрей, поди, доберемся.

Возница направил лошадку с хорошо наезженной дороги на две расхлябанные колеи, уходящие в чащу. Няня, вытянув шею, взглянула в сторону довольно многолюдной похоронной процессии. Уже можно было разглядеть, что на простых дрогах везут небогатый деревянный гроб, а за ним идет целая толпа. Перекрестившись, нянька прошептала:

– Упокой, Господи, новопреставленную рабу твою, невинно убиенную.

– Слышь-ка, Макаровна, кого хоронят-то? Поди, Пелагею, Кузнецову дочку? – спросил с козел возница. – Народу, гляжу, прорва собралась. Не иначе Пелагею на погост повезли.

– Ее, ее, бедняжку, пусть земля ей пухом…

Анна наконец отвлеклась от собственных грустных мыслей и спросила:

– Няня, а почему похороны такие многолюдные? Эту Пелагею, наверное, все тут любили.

– А за что ее не любить? – откликнулась няня. – Девка была хорошая, добрая, скромная. Да и погибла как… Ой, Нюточка, не хотела я тебе допреж времени говорить, да вот довелось-таки. Не первая девка-то в наших местах гибнет, – няня опасливо оглянулась по сторонам и перешла на шепот. – Уже четвертую в лесу с перерезанным горлом находят. Сперва Матрешу, что в трактире у Сысоева прислуживала, мертвую нашли, и горло, сказывают, распорото от уха до уха, оборони Господь. Потом поповну, дочку батюшки из гиреевской церкви зарезали. Батюшка-то слег с горя, дней десять службу служить не мог, а как оправился, пришел на заутреню, мы смотрим, а он весь седой. Был-то, пока дочка жива была, с проседью, соль с перцем, как говорится. А тут белый стал как лунь. Вот горюшко-то что делает!

Няня тяжко вздохнула и покачала головой, выражая сочувствие несчастному священнику.

– Девкам бы поостеречься, из дому носу не высовывать, пока такие дела творятся, так нет, все одно по лесу шастают, пока убийце в лапы не попадут. Учительницу молоденькую из церковно-приходской школы следом зарезали, хорошенькая такая барышня была, беленькая, веселая… С детишками все возилась… А теперь вот Пелагею хоронят. И на кого думать – не знаем. Народ совсем без креста стал. В лесах, говорят, дезертиры беглые прячутся, в ватагу сбились, окаянные, бывает, и на дорогах разбойничают. Они, поди, и за смертоубийства принялись… Кому бы еще?

– Да это, поди, не дезертиры, – вмешался возница. – Грешишь ты на них, Макаровна. Дезертиры-то наши парни, простые, крещеные, греха такого на душу не возьмут. Другое дело ограбить кого на дороге с голодухи, это дело понятное, голод не тетка. Жрать захочешь, так волей-неволей на чужое потянешься. А чтобы девкам горло в лесу резать – у нас такого отродясь не бывало. Я вам вот что скажу, сударыни вы мои… На лесопилке пленные турки работают…

– Турки? – удивленно переспросила Аня. – На лесопилке?

– Ну, может, и не турки, пес их знает, но так на турков смахивают, – продолжал возница. – Это ихняя ухватка басурманская – ножиком по горлу чикать, помяните мое слово, ихняя. Вы, сударыня, тоже опаску имейте, даром по лесу-то не бродите. Вона что у нас теперь деется. Эх, все война проклятущая! От нее и в головах у людей помутнение происходит.

Как только тарантас подъехал к усадьбе и остановился у парадного входа, довольно мрачного на вид, хотя мраморные ступени украшал портик с колоннами и два старинных вазона с танцующими нимфами, Аня соскочила с сиденья и, не заходя в дом, направилась в ту часть парка, где среди запущенных клумб стоял большой гранитный памятник.

– Ну, здравствуйте, бабушка и дедушка, – сказала она, смахивая с надгробия сор и мелкие ветки, нападавшие с берез. – Я ваша внучка Анна. Буду жить здесь, в Привольном. Дорогие мои, я овдовела и приехала к вам, больше мне деваться некуда. Только ваш дом и остался, чтобы приютиться. – Аня почувствовала, как по щекам у нее потекли слезы, и продолжила, всхлипнув: – Бабуленька, если вы встретите там моего мужа Алексея, скажите ему, как я тоскую…

За спиной у Ани раздались шаги и треск кустов. К ней, задевая юбками одичавшие посадки, спешила няня.

– Нюточка, дитятко мое ненаглядное, пойдем отсюда. Место это нехорошее, тебе всякий скажет. Что тут долго стоять? Поклонилась покойничкам и ладно. Пойдем, пойдем, милая, тебе умыться с дороги надо, переодеться, покушать… Я водички тепленькой тебе подам, слезки с личика умоем!

И няня, обняв плачущую Анну за плечи как маленькую, увела ее в дом.

Ночью Ане не спалось, ей все время чудились какие-то звуки, шорохи, скрип… Казалось, что старый дом дышит и ворочается.

«Это все нервы, просто нервы, – успокаивала себя Аня. – Утром, когда взойдет солнышко, все здесь покажется более веселым.

Я привыкну к этому дому, обживусь тут, устроюсь. Все наладится. Это ведь мое родовое гнездо, кого мне здесь бояться? Хотя то, что рассказала няня об убийствах в округе… Это ужасно. Но ведь убийца не полезет в дом, где есть люди? Он нападает на своих жертв в глухом лесу… »

Чтобы отвлечься, она взяла верный томик Гумилева, но, прежде чем погрузиться в чтение, решила по старой привычке погадать. Что ее ожидает?

Раскрыв книгу наугад, Аня с закрытыми глазами ткнула пальцем в страницу, а потом посмотрела, на какие строки попал ее розовый ноготок.

Мне снилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом.
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом…

– прочла Аня, чувствуя, как сердце наливается тоской.

Почему ей попались именно эти строки? Вдруг в них скрыт зловещий истинный смысл? «Мы умерли оба… » Может быть, это Алеша призывает ее из небытия? А что если нынче смерть придет, без боли и страданий, и унесет Анну из земной юдоли в иные миры, где нет войны и горя, где она вновь соединится с мужем…

2
{"b":"12196","o":1}