ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Расходный материал. Разведка боем
Мужчины как они есть
Комбат Империи зла
Узнай меня
Выйти замуж за Кощея
Метро 2035. За ледяными облаками
Шестнадцать против трехсот
Каков есть мужчина
Чернокнижники выбирают блондинок
Содержание  
A
A

За неделю сидения над бумагами я убедился, что система прекрасно работает и без меня. Если это можно назвать «прекрасным». Она работала, как комбайн без комбайнера, перемалывая все на своем пути: неважно, плевелы, пшеницу или птичьи гнезда. За время моего бездействия орден иезуитов был практически уничтожен: и тайный, и явный — без разбора. Впрочем, я подозревал, что тайный как раз частично выжил. Слишком много поступало сообщений об активизации ордена в Южной Америке, точнее — в государстве Гуарань. А еще точнее, в ПИСР — Парагвайской Иезуитской Социалистической Республике. Вообще-то она была уже далеко не такой социалистической, как триста лет назад (во избежание полного и окончательного экономического кризиса отцы-иезуиты объявили перестройку и ввели частную собственность). Но иезуитской оставалась вполне. Увы! Южная Америка — пока не наша территория. Хотя ей недолго оставалось. Буквально на днях Эммануил издал указ о присоединении Австралии. В стране с населением Москвы и весьма немаленькой территорией это не вызвало особых возражений. Сопротивление огромной Империи явно не имело смысла. Эммануил больше не утруждал себя военными акциями — он расширял границы единым росчерком пера.

Я подписал несколько десятков указов о помиловании. Они касались людей, явно ни в чем не замешанных. С остальными еще предстояло разбираться. Во всяком Случае, пьяный комбайн замедлил ход и начал выбирать дорогу.

Так не смывают грехи. Да! Так ищут самооправдания. Неправда, что искупить убийство одних можно спасением других. Покаяние — изменение жизни, а не битье себя в грудь кулаком. Я не был готов изменить свою жизнь.

Вскоре я получил письмо Эммануила. Бумажное. Вскрывал с некоторым содроганием, ожидая упреков в излишней снисходительности. Ничего подобного.

«Я рад, что ты взял себя в руки и наконец работаешь».

И приглашение на некое мероприятие. Почему-то в половине двенадцатого ночи. В саду.

И вспомнил харакири Варфоломея, и мне стало не по себе.

Старый бумажный фонарь слабо освещал мощенную крупными камнями дорожку, заросли хризантем, траву ноздреватые камни сада и каменный колодец с родниковой водой.

Я заметил Эммануила на берегу пруда. Он повернулся ко мне и сделал знак подойти.

В воде пруда отражалась луна. Снова полная. Как в ту ночь.

Эммануил оперся рукой о ствол дерева. Поза хозяина.

— Рад видеть тебя, Пьетрос.

Я склонил голову.

— Я рад, что ты остался. Я знаю, о чем ты думал. Тебе трудно. Трудно вам всем. Вы еще в Воинствующей церкви, а не в Торжествующей. На войне как на войне. Меч, который я принес, кто-то должен поднять и обагрить кровью. Этого не избежать, как бы нам ни хотелось. «Добро и зло — суть время». Так писал один дзэнский мастер. Догэн. В этом он прав. Бывают периоды упадка, когда божья Церковь становится синагогой Сатаны, а ее слуги — его слугами. Так стало перед моим приходом, иначе в нем не было бы нужды. Мы еще многих можем спасти. Вывести к свету. В этом наша цель. Но если люди отворачиваются от меня — они погибли. Тогда мы должны не дать им увести за собой других. Убить? Да! Но убить одного для спасения многих. Ты убил Погибшего, Пьетрос. Его уже нельзя было спасти. И тем более опасного Погибшего, что он мог увести за собой многих и многих.

Я кивнул. Я уже верил в это. Мне было удобно в это верить.

— Пошли!

Я обернулся и увидел на дорожке фигуру одинокого монаха, спешащего куда-то в сторону, противоположную той, откуда я пришел. Он показался мне знакомым. Монах остановился, повернулся к нам и почтительно поклонился.

Такуан Сохо! Что он здесь делает?!

Эммануил с усмешкой смотрел на меня.

— Да, еще один твой спасенный.

— Мой спасенный…

— Как? Неужто забыл? По просьбе Варфоломея ты подписал два помилования дзэнским монастырям: Эйхэйдзи — монастырю мастера Догэна, где скрывался китайский Император, и Токайдзи — монастырю Такуана Сохо. Их пощадили.

Да, до бумаг Варфоломея я еще не дошел.

— Я был недоволен этим помилованием, — продолжил Эммануил. — Но Варфоломей заслуживает награды. Если ему так хочется устроить чайную церемонию с мастером Такуаном и дзэнским мастером Догэном — пусть будет. Они согласились участвовать в обмен на то, что их монастыри пощадят. Правда, у меня было свое условие — признание меня Майтрейей. — Он улыбнулся. — Мы договорились.

В глубине сада скрывалась маленькая хижина с низкой дверью. Я согнулся в три погибели, чтобы войти внутрь.

Свет луны из окошка под потолком освещал комнату. Метров восемь-девять. Приглашенные едва умещались в тесном помещении. Сидели по-японски, на циновках. Эммануил на самом почетном месте, у токонома [73]. Рядом с ним Варфоломей, Иоанн, Мария, Хун-сянь, Филипп, Матвей. Тэндзин, Хатиман и незнакомый мне буддийский монах. Очевидно, Догэн. Такуан готовил чай, стараясь не встречаться со мной взглядом.

В токонома стояла фарфоровая ваза с нераспустившимся цветком белой хризантемы. И на вазе, и на бутоне блестели капли росы. А в нише висел свиток с надписью. Я еле разобрал слова в полутьме.

«Легко войти в мир Будды, трудно войти в мир дьявола» [74].

Я ничего не понял. Или не хотел понять? Почему трудно? И в какой мир я вхожу?

От дзэнской свободы на меня веет вселенским холодом. Я погружаюсь в пустоту. Нет! Мне приятнее думать о личном Боге, о руке, протянутой ко мне из иных сфер бытия. Впрочем, наши чувства — не критерий истины что бы ни писал об этом Владимир Соловьев [75].

Говорили о философии. Тон задавали Догэн и Такуан. Быстрый диалог. Спонтанные ответы. Варфоломей наслаждался, я ничего не понимал.

При чем здесь сухое дерево? И почему на нем слышен вой дракона? Просто система символов, которой я не знаю?

— Сухое дерево — это нирвана, — пояснил Варфоломей.

— Если это сухое дерево, зачем же к ней так стремятся?

Я не понимаю дзэн. Хотя, возможно, я начал не с того конца. Нужно сначала достичь просветления, а потом уже пытаться понять дзэн.

Большая чашка зеленого чая ходила по кругу. Каждый отпивал по два-три глотка, вытирал ее край кусочком шелка и передавал следующему. Странное ощущение — как от вина.

— Это прощальная церемония, — сказал Эммануил. — Мы прощаемся с островами. На востоке три древних царства: Индия, Китай и Япония. Нас ждет первое из них. Индия! Ты поедешь со мной, Пьетрос?

Я склонил голову.

— Да.

— Итак, наш путь в Индию. А потом — Иерусалим!

Мы покидали чайный домик на рассвете. Я шел по садовой дорожке, и мой взгляд упал на то самое дерево, на которое вечером опирался Эммануил. Ветер слегка шевелил пожелтевшие листья. Засохшее дерево. И я вспомнил о бесплодной смоковнице.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

У святой горы
Я свои костры
Разожгу на исходе дня,
Чтобы память в прах,
Чтобы горечь в прах —
се очистит рука огня. 
И трехглазый бог,
Беспощадный бог
В ожерелье из черепов
Разорвет закат,
Осадив быка
Возле самых моих костров. 
И прекрасный бог,
Темнокожий бог
В ожерелии из цветов
Посулит дары
У святой горы,
Но не тронет моих костров. 
По числу эпох,
По числу дорог
Разжигаю свои костры,
И меж них встаю,
И тебе пою
Сотворивший, как я, миры. 
Ты придешь ко мне,
Поклонишься мне,
На аскезу дивясь царя,
И отдашь ключи
От семи небес,
От семи ворот из огня.
вернуться

73

Токонома — парадный альков в японском доме.

вернуться

74

Высказывание дзэнского монаха Иккю (1394-1481).

вернуться

75

Религиозный философ Владимир Соловьев считал одним из доказательств бытия Божия чувство благоговения, которое возникает в церкви.

75
{"b":"122","o":1}