ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Лорел была оглушена. Вивиан продолжала что-то говорить, но дочь не слышала ее.

— Мама, не говори так, — выпалила Лорел, затем смягчила свой приказ: — Пожалуйста.

Чтобы не ссориться, Вивиан продолжала:

— Я так рада, что Стефан мог побыть с нами немного. Его здесь очень ценят и также о нем высокого мнения в Батон-Руже. С его талантом и связями его семьи трудно сказать, как далеко он может пойти.

Подогнали белый «мерседес» Вивиан, но она даже не двинулась к нему и пристально смотрела на дочь.

— Когда я, шла через столовую сегодня, я подумала, что вы были бы прекрасной парой.

Эта фраза достигла сознания Лорел.

— Я ценю твою заботу, мама, — солгала она, — но меня не интересует Стефан Данжермон.

В глазах Вивиан мелькнуло неодобрение. Она протянула руку и поправила прядь волос, выбившихся из прически Лорел, и тем самым заставила ее почувствовать себя десятилетней девочкой. Вивиан села в машину, и сверкающий белый «мерседес» исчез в темноте вечера.

Она стояла на веранде в янтарном свете фонарей, которые когда-то были на экипажах, а сейчас освещали элегантные резные двери «Вистерии». Шел дождь, струйки воды, ломались о спелые яблоки и о блестящую черную мостовую. А ей слышался голос Джека: «На моей совести уже достаточно покойников.»

Джимми Ли в ярости ходил кругами по прокуренному старому бунгало. Дешевенький телевизор, купленный в магазине подержанных вещей в Эрлене, стоял в углу на ящике для вина. Вместо его регулярной программы, которая была бы часом его славы, экран был занят мелькающей фигурой Билли Грэма во время его поездки по Хорватии. У него перед глазами опять всплыла проповедь на старой заправочной станции, которая закончилась провалом.

Телевизор показывал очень плохо, и картинка то пропадала, то появлялась опять. Джимми Ли с треском ударил по крышке, и телевизор загудел, как труба. Ругаясь, он неловко стал крутить ручку и ухитрился сломать ее. Он уже не владел собой. Схватив лампу со стола, он бросил ее в стену, и речь Билли Грэма, обличавшая соблазны современной жизни, потонула в ужасном грохоте.

Чертов Билли Грэм! Джимми Ли отвернулся от телевизора, не обращая внимания на то, что тот захлебывался обличительным гневом искусного телепроповедника. Он был старой калошей и совершенно не знал, что было нужно фанатикам девяностых.

Он, Джимми Ли, будет там, на вершине, на недоступной высокогорной вершине, всеми почитаемый. И он не будет носить ничего, кроме великолепно сшитых белых шелковых костюмов. Шелковым будет даже его белье. Ему нравилось ощущение прохладного белого шелка. У него будут шелковые простыни и шторы, белые шелковые носки и белые шелковые галстуки. Шелк, ощущение денег и секса. Белый цвет, цвет чистоты и ангелов. Он доберется туда, он обещает себе, неважно, что ему придется для этого сделать, неважно, кто встанет на его пути.

Сразу перед глазами встало несколько лиц. Эни Делахаус-Жерар, чья смерть и чей изуродованный труп отодвинул его на второй план. Саванна Чандлер, чей вкус к приключениям отвлекал его от его миссии. Ее сестра Лорел, которая была как моровая язва для него. Суки. Ни нa что не пригодные, кроме удовлетворения мужских потребностей.

Ночь манила, как женщина, горячая, огненная, соблазнительная, он проклинал женщин своим звонким голосом телевизионного проповедника за то, что они вводили его в искушение.

Джек бродил вокруг Л"Амура, слишком уставший и потерявший покой, чтобы запираться в четырех стенах дома. Он не спал… сколько? Два дня. Он потерял счет времени и ощущение всего окружающего. Только мысли о смерти… и Лорел.

Он не мог выкинуть ее из головы. Такая неукротимая честность, такое мужество. Он не мог не заботиться о ней. Она была слишком чистой, слишком смелой, слишком хорошей.

Слишком хорошей для такого, как ты, Джек… Все, до чего он дотрагивался, погибало. Все, чего он хотел, увядало, как только он к этому прикасался. У него не было права на нее.

Он спустился к берегу реки и стоял под густой тенью дуба, глядя на гладкую воду, в конце пристани. Он погрузился в песнь ночи. Легкий ветерок теребил мох, который свисал с веток и тяжело покачивался, как веревки виселицы.

Он видел лицо Эви, бледное и хорошенькое, даже в смерти, красивые темные глаза смотрели разочарованно. Эви такая доверчивая и любящая. Он любил ее так небрежно и так небрежно принимал этот драгоценный дар ее сердца. Пустой, эгоистичный скот, он принимал как должное все, что она ему отдавала. Как часть своего успеха, как трофей.

Вина давила на него, не давая дышать. Он кружил, пытался уйти, но опять возвращался к дубу, прислонялся к его грубому стволу, и кора сквозь тонкое полотно футболки царапала ему спину.

Он откинул голову назад, закрыл глаза, обжигающие слезы струились по лицу, текли на виски, попадали на волосы. Он не находил слов, чтобы описать свою боль, чтобы выразить, как это ранило его сердце.

— Bon Dieu, Evangeline, sa me fait de le pain. Sa me fait de le pain! [57]

Он снова и снова шептал эти слова, мольбы об облегчении этой ужасной боли и угрызений совести. Он знал, что не заслуживает прощения и что никто не воскресит Эвн. И все, о чем она мечтала, никогда не сбудется. И она никогда не родит тех детей, которых хотела родить и любить.

Из-за него. Sa me fait de le pain! [58] — шептал он с искаженным от боли лицом. Он прижался лицом к дереву, ощущая щекой шершавую поверхность, прильнул к стволу.

Милая, милая Эви, его жена.

Милая, милая Эни.

Милая, милая Лорел.

Никуда не годный Джек Бодро. Не заслуживавший любви, не пригодный для семьи. Не способный предложить то, что нужно порядочной женщине. Скотина, подлец, убийца.

Какая жестокая ложь думать, что он может что-нибудь иметь. Лучше не думать, не заботиться ни о ком вообще, чем смотреть, как это нечто драгоценное, что-то глубоко желанное ускользает меж пальцев, как дым. Такое же хрупкое, как сама жизнь, — есть, и через мгновение уже нет.

Подошел Эйт, тихонечко поскуливая. Ткнулся носом в руку, пытаясь привлечь к себе внимание и выпрашивая ласку. Собака нерешительно лизала его руку, хотела сказать о любви и сочувствии, и Джек чувствовал ее розовый шершавый язык.

— Иди отсюда, — проворчал Джек, замахнувшись на нее.

Собака неловко отпрыгнула назад, уши торчком, в глазах насмешливо-злое выражение. Он заигрывал с ним, наклоняя голову и махая длинным тощим хвостом.

— Иди отсюда, — прорычал Джек.

Вся боль и гнев, которые тяжестью лежали на душе, все это взорвалось и полыхало бело-огненным шаром. У него вырвался дикий крик, он пнул ногой собаку и тяжело ударил ее по ребрам. Собака взвизгнула от испуга, отбежала на десять шагов и, остановившись, смотрела на Джека. Эйт не ожидал такого предательства, его глаза были испуганы, как у ребенка.

— Иди от меня к черту! — выпалил Джек. — У меня нет собаки! У меня нет собаки, — повторял он. — У меня ничего нет.

Он повернулся и ушел, оставив собаку, из Л'Амура и исчез в ночи.

Глава ДВАДЦАТАЯ

Раскаты грома звучали, как отдаленная пушечная канонада. Изорванные в лохмотья облака стремительно бежали по небу. Звуки ночи, которыми жило болото, прерывались криками жертвы. Агония, как наэлектризованное облако, витала в воздухе, сладкий запах крови распространялся повсюду. Отчаяние и ненависть. Жертва, привязанная к кровати, и хищник. Безумство разрывает все нити контроля, перешагивает через все мыслимые границы жестокости. На улице ветер рвал ветви деревьев, низко пригибал стебли растений на мелководье. Обитатели ночи, почувствовав запах крови и насилия, насторожились, вглядываясь в ночь, напрягая слух и обоняние. Луна прорвала дыру в черноте, гром звучал все ближе. Буря приближалась, Жестокая, дикая. Кричащая, грохочущая. Дождь обрушился на реку. Стены хижины в крови, жертва и хищник. Шелк, затягивающийся на шее. Конец, надвигающийся из черных глубин ада. Взрыв невиданной силы, избавление от мук.

вернуться

57

Боже мой, Эвангелина, прости меня (фр.)

вернуться

58

Прости меня (фр.)

77
{"b":"12200","o":1}