ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он вздохнул и на мгновение задержал дыхание, стараясь прогнать нахлынувшие детские чувства и старую горечь.

— И пока моя мать, сидя на полу с переломанным кровоточащим носом, оплакивала этого мужика, семнадцать лет оскорблявшего ее и ее детей, я оттащил его тело к нашему сараю. Там я положил Блэкки в нашу лодку, привязал к его талии якорь и вывалил в самые темные, самые глубокие воды, которые только смог найти. И совсем нет нужды в порядочных похоронах, если он и без того отправился прямиком к чертям. Втягивать в это шерифа тоже нет нужды. Все мы сговорились, что как-то раз он просто отправился в загул, да и не вернулся из него.

И тебе кажется, что ты полюбила именно такого, сладкая, — произнес он, его голос был ровный и низкий. Взглянув на нее, он увидел на ее лице такое страдание, что у него защемило сердце. — Ты думаешь, что узнала меня? Подцепила меня, думаешь? А может, тебе кажется, что под этими рубцами есть что-то такое, что стоит любить? Передумай. Я убил своего собственного отца, довел до самоубийства свою жену. Я выбрал себе такое ремесло, которое оплачивает мою ложь и болтовню, которое подстрекает извращенные умы совершать убийства.

Его рот искривился от горькой улыбки.

— Да вот, я ведь дьявольский парень, малышка. Не связывалась бы ты с такими, как я!

Она не проронила ни слова, поднялась на ноги и стала смотреть на него широко раскрытыми глазами. Он осознавал, что отдал бы все, чтобы быть именно тем мужчиной, в котором она так нуждалась. Горькая мысль. Он был последним, в ком она нуждалась. Лорел заслуживала победителя, рыцаря в блестящих доспехах, но никак не измученного наемника, не человека, окруженного духами. Он — ничто, он — последний подлец. То, что он сейчас делает с ней, полностью доказывает это. Ведь она только что потеряла сестру, а он в довершение всего разбивает ее сердце, лишь стараясь сохранить остатки собственного!

Его взгляд упал на один из листков, лежащих на полу. Нагнувшись, он поднял его, на его лице появилась жалкая пародия улыбки. Когда он прочитал свои рукописные заметки, он уже полностью забыл о своих скрытых мотивах знакомства с ней. Такая плохая уловка, он не сделал ничего, кроме ложного усилия убедить себя. А здесь как раз все было черным по белому написано и как раз очень вовремя, чтобы успешно дорезать собственное горло.

— Здесь, — пробормотал он, протягивая ей листок. — В этом весь человек, к которому ты пришла в свой самый горький час, ангел мой. Прости, но ведь ты мне не поверила, когда я говорил об этом в первый раз.

Лорел не взглянула на листок, оказавшийся в ее руке. Она молча стояла на ставших ватными ногах и смотрела вслед удалявшемуся Джеку. Не оборачиваясь, он ушел на балкон, и ей казалось, что он забрал с собой и ее сердце. Когда, наконец, она взглянула на небрежно накарябанные заметки, она знала, что он швырнул бы их с балкона в темные воды реки.

«Лорел одержима правосудием. Бремя вины прошлых грехов, придуманных или реальных. Покоренная женственность. Подавленная сексуальность, длительный конфликт с перспективным мужчиной. Поражающая дисгармония между силой и хрупкостью. Сильные связи с умершим отцом.

Необходимо узнать детали дела, которое она провалила.

Были ли подсудимые виновны? Или она просто хотела, чтобы были? Почему? Следует ли писать злоупотребление в подоплеку?»

Портретная характеристика. Он просто изучал ее, делая заметки для будущих выводов. Ее взгляд упал на пол, где среди отпечатанных листов и линованной бумаги валялись странные газетные вырезки. Заголовки, как будто они были трехмерными, бросились ей в глаза: «Обвинитель Скотта-Конти кричит: „Волк“. „Дело прекращено“. „Чандлер отступила“.

Она бы никогда не поверила, что ей можно причинить еще большую боль. Но она ошиблась. Новый приступ боли охватил все ее нутро. Это была боль как бы другого уровня, чем от потери Саванны. Но она была не менее острой, не менее болезненной.

И как будто бы он не предупреждал ее, подумалось ей. От вновь нахлынувших слез, она снова захлопала ресницами. Будто бы она не отговаривала себя сама. Этот мужчина не для нее. Как плохо, что она не потрудилась прислушаться к доводам рассудка.

— Было ли все происшедшее зерном для твоей мельницы, Джек? — спросила она медленно и, пошатываясь, направилась к открытым дверям. — И то, как мы занимались любовью? И то, как ты рассказывал мне об Эви, доходя до крика? И смерть Эни и Саванны — все это пригодится для твоего нового бестселлера? — Мысль лишила ее последних сил. — Все, что мы вместе делали, все, что мы — я — чувствовала…»

Последние слова не прозвучали; они были бы слишком жестоки.

— Ты упустил свое призвание, Джек, — горько сказала она. — Тебе следовало бы быть актером.

Джеку нечего было сказать в свою защиту. Он стоял, опираясь руками на перила балкона: широкие плечи опущены, а взгляд направлен на реку. Выражение лица было мрачным, отсутствующим, казалось он полностью ушел в себя или мысленно отправился в какое-то темное место — уединения или мучения. Лорел хотела ударить его. Она хотела вытянуть из него признание, признание, опровергающее эти очевидные доказательства. Но она не причинила ему боли, и он не отрекся ни от единого слова из своего саморазоблачения. Не было в стране такого судьи, который бы вынес ему приговор — сердечные преступления ненаказуемы.

— Думаю, что ты доказал свою точку зрения, — прошептала она. — Ты подонок и приспособленец. Тем хуже для меня.

Она вышла на балкон, поражаясь тому, что этот день может быть таким чудесным и могут петь птицы. Внизу медленно текла река, подобно струйке расплавленного шоколада. На берегу лежал спящий Эйт.

— Я знаю, ты ведь, не выносишь вещей, к которым приходится приспосабливаться, — сказала она, глядя через пелену слез, делающую его более похожим на мечту, чем на реальность. — Никто из нас не может. Саванна не могла изменить того, что наш отчим пользовался ею как собственной проституткой, я не могу изменить того, что знала об этом, но не сделала ничего, — твердо произнесла Она искаженным от боли голосом. — Джек, но ты ведь что-то можешь? Черт бы меня побрал, если бы я поверила, что у нас есть сила пройти через все это и стать лучше. Помести это в свою книгу, Джек. — Лорел подняла голову вверх, и слезы потоком полились по ее щекам. Она засунула сложенный листок бумаги в карман его джинсов. — По крайней мере, твоей порядочности хватит написать для меня счастливый конец. Она решительно повернулась и ушла…

Глава ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Вызов в Бовуар пришел до того, как Лорел успела уехать в заведение Прежана. Вивиан была почти на грани одного из своих приступов, совершенно потеряв голову от новости о смерти Саванны. Уже послали за доктором Броссаром и преподобным Стипплом. Но единственное, что могло принести ей успокоение, — это иметь при себе младшую дочь.

Самым сильным желанием Лорел было сказать «нет». Вивиан не признавала живую Саванну, много лет назад она перестала любить ее. Лорел не могла удержаться от мысли, что это лишь уловка, чтобы привлечь к себе внимание, а не мольба о сочувствии или поддержке. С самого своего рождения Саванна стала соперницей Вивиан. И к чему было что-либо менять после ее смерти?

Однако, в конце концов, бремя вины и семейный долг победили. Когда Лорел села в принадлежащий Каролине темно-бордовый «БМВ», перед ее глазами возникла укоризненно смотрящая на нее Саванна.

— Все еще цепляешься за мамочкину любовь? Какая ты жалостливая.

Она заглушила мотор и на мгновение уткнулась лбом в руль от полного изнеможения и прикрыла глаза. Она чувствовала, что каждая часть ее тела повреждена. Каждая клеточка болела — вся ее кожа, волосы, зубы, мускулы, сердце. Сердце болело сильнее всего.

В ее воображении постоянно возникали образы Джека. Но все-таки ее осажденный мозг изо всех сил во имя самосохранения пытался рационализировать ситуацию. Он оттолкнул ее потому, что боялся навредить ей. Он оттолкнул ее потому, что боялся, что его обидят. Но никакие ее соображения не опровергнут той очевидной вещи, которая была у нее в руках.

96
{"b":"12200","o":1}