ЛитМир - Электронная Библиотека

Взгляд Аарона упал на старого Мило. У того по лицу струились слезы. Дрожащим голосом он пытался петь старый гимн веры вместе со всеми. Нет, Аарон не мог найти в себе и капли сострадания к старику. У тех, кто крепок в вере, растут послушные, богобоязненные дети. По мнению Аарона, Сайрус полностью заслужил изгнание, а за Мило и остальными его отпрысками надлежало строго приглядывать, ибо они оказались слабодушны. Слабы духом. Не введи меня во искушение.

Он вспомнил о собственной слабости и почувствовал болезненный укол в сердце. Элизабет Стюарт. Его вина, его грех. Его мысли о ней были не христианскими, но плотскими. Англичанка, чужая. Погибель ему, угроза его бессмертной душе. Испытание. Бог послал ему испытание. Бог свел их, чтобы проверить его силу и крепость в вере.

А он не выдерживал.

Надо стараться лучше, надо молить о вразумлении. Если суждено ему стать орудием в руках божьих, надо отринуть недостойные мысли, очиститься от вожделения к этой женщине. Она чужая ему, и ей чуждо все, во чтоон верит.

Молитвенно сложив руки, он запел громче. Собрание перешло к следующему псалму: «И воле господней предам мою жизнь, и пусть правосудье свершится».

В дверях появился пресвитер в сопровождении двух служек и дьякона. Они прошли по проходу между скамьями, обмениваясь рукопожатиями с теми, кто сидел ближе. Аарон посторонился, чувствуя себя недостойным пожать руку служителю веры. Сегодня он проведет весь день в молитвах и размышлениях. После службы, когда все разойдутся, пойдет к реке, к своей Сири, и останется там, у родных могил, пока господь не подскажет ему, как смирить бурю чувств, как успокоить душу.

Эймос Шрок, маленький, высохший от старости, с жидкой седой бородкой, свисающей с подбородка, как клочья мха со ствола дуба, выступил вперед и мягким, теплым голосом начал проповедь.

— Все те, кто жаждет справедливости, узрят господа нашего Иисуса, когда Он придет, не во плоти, но в духе святом.

За его спиной не было ни алтаря, ни распятия; на Эймосе не было пышного облачения. Одетый как обычно, он только держал в руках раскрытую, потрепанную Библию на немецком языке. Не было высоких витражных окон, сквозь которые лились бы на головы собравшихся Цветные лучи; ничем не затененный солнечный свет проникал в слуховое оконце под крышей, пыльным столбом золотого света озаряя седую голову Эймоса и стену риги с поблескивающими на солнце соломинками.

После первой проповеди все, кроме самых немощных, преклонили колена для молитвы. Мальчишки, сидевшие на хрусткой соломе, распростерлись ниц и склонили головы. В наступившей тишине были слышны только стук копыт и ржание лошадей в стойлах, да под крышей ворковал голубь. Аарон опустил голову и крепко зажмурился.

Громкий навязчивый звук, будто со всей силы лупили молотком по дереву, ворвался в его мысли, зубной болью отдаваясь в голове. Аарон попробовал начать молитву заново, но грохот делался все громче, вот вступил второй молоток, за ним третий, а потом покой воскресного утра разорвал визг циркулярной пилы.

Аарон поднял голову, выглянул в открытую дверь. Через дорогу, против фермы его родителей, где в ряд выстроились черные фургоны приехавших со всей округи членов общины, стояло с полтора десятка машин. Даже издалека Аарон видел, как копошатся на стройплощадке люди.

Пресвитер начал читать из Нового Завета, возвышая голос, чтобы заглушить враждебный шум чужого мира. Молящиеся поднялись с пола. Несколько голов повернулось к дверям. Лица из просветленных становились угрюмыми и тревожными. Двое подростков проскользнули к выходу мимо Аарона. Он пошел за ними; оба стояли у дороги и глазели на стройку и машины.

— Займитесь делом! — вскипая от ярости, прикрикнул он.

Мальчишки послушно кивнули и наперегонки побежали к стойлам, проверить, как там лошади, хотя, конечно, в стойлах все было в порядке. Хмурясь, Аарон стоял, поставив руки на пояс, и смотрел через дорогу.

У этих англичан ни к чему нет уважения. Ни к ближним, ни к богу, ни к праздничному дню. Один из них не успел остыть в земле, а они уже работают на его стройке, да еще в воскресенье. Это было кощунство, тяжкий грех, плевок в лицо всем, кто соблюдал заповеди. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмый — суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела.

— Входи же, Аарон, — вполголоса позвал Сэмюэл Хауэр.

Аарон оглянулся. Отец стоял за его спиной, изможденный и очень старый. Аарон давно, еще подростком, перерос его, но отец всегда казался ему воплощением физической и духовной силы. Теперь Сэмюэлу было уже семьдесят, и он понемногу угасал. Казавшиеся неисчерпаемыми запасы энергии были растрачены за годы тяжкого труда, рассеяны по вспаханным им полям. Праведный огонь, некогда горевший в синих глазах, сменился тихой, усталой мудростью. Отец улыбнулся и положил руку на занемевшее от напряжения плечо Аарона.

— Войди и слушай, — повторил он. Аарон снова повернулся к «Тихой заводи».

— Я не слышу ничего, кроме стука молотков. У них настолько нет веры, что в воскресенье они заколачивают гвозди.

— Не суди, Аарон, — мягко упрекнул Сэмюэл. — Они не нашей веры.

— Они не верят ни во что, кроме самих себя.

— Значит, господу спасать их, а нам — молиться за них.

Глухая злоба душила Аарона, сквозила в его голосе, но он и не старался скрыть ее.

— Они отбирают у нас то, что принадлежит нам, а ты молишься за них? Они отняли у меня Сири…

— Сири взял бог, — возразил отец, печально глядя на него блекло-голубыми глазами. — Es waar Goiters Wille, на все воля его.

Воля божья. Бог дал, бог и взял. Аарон медленно выдохнул. Он слишком много знал о божьей воле, наверно, больше, чем все или почти все, кто собрался сегодня под его кровом. Но это не прибавляло ему терпения.

Он тяжело посмотрел на отца.

— Сайрус Йодер приговорен к изгнанию за то, что ходил к ним.

Сэмюэл покачал головой, озабоченно сдвинул кустистые седые брови.

— Ты ведь знаешь, Аарон, мы не вправе судить англичан по нашим законам. Да и наших — кроме тех, кто идет против церкви. Ты сам сейчас работаешь на англичан. Не лицемер ли ты?

При упоминании Элизабет у Аарона окаменело лицо.

Он хотел объяснить отцу, что это совсем другое дело, что он ходит туда ради высокой цели, что это испытание, посланное ему богом, но удержался. Он хотел сказать, что Элизабет — не то, что другие, что он чувствует некое родство с нею, но в глубине души понимал, что не прав, не имеет права на такое родство, и промолчал.

Он еще долго смотрел вдаль, за поле, прислушиваясь к перестуку молотков. Голос пресвитера то возвышался, то затихал. У обочины шоссе затормозил еще один автомобиль, оттуда вылезла толстая дама в ярко-зеленом платье и прицелилась в Аарона объективом фотоаппарата. В эту минуту ему показалось, что внешний мир смыкается вокруг него, сжимается все больше и больше, и он почувствовал себя жуком на булавке под стеклом, редким видом, который с любопытством разглядывают люди, ничего не смыслящие в его вере. Стиснув зубы, он повернулся спиной к толстухе с фотоаппаратом.

— Вот ты и молись за них, отец, — бросил он, уходя. Ты молись, а я не могу. Ich kann net.

Элизабет проснулась в одиночестве и зажмурилась от бьющего в глаза солнца. За окном распевали птицы. Она села в постели, растерянная, ослепшая от света, думая, не приснилась ли ей эта ночь. Потом попробовала потянуться, боль клещами впилась в плечо, и туман рассеялся. Помимо плеча, болело там, где не было больно уже целую вечность. Она и забыла. Над смятыми простынями витал запах мужчины, запах совокупления. Нападение в сарае было на самом деле. И Дэн Янсен в ее постели — тоже. Что произошло между ними ночью… нет, это словами не опишешь. Она могла бы испытывать острое блаженство от одних воспоминаний, если б не была так напугана.

Влюбляться в него нельзя, об этом и думать нечего. Он груб, упрям, циничен, в отношениях с женщинами признает только секс, и от нее ничего другого не ждет. А ей нужно совсем не то. Правда, вспоминая часы, проведенные с Дэном сегодня ночью, она не могла найти ни одного своего желания, которому он не пошел бы навстречу. Он дал ей больше, чем она ждала: нежность, утешение, силу.

61
{"b":"12201","o":1}