ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А сначала, после той «туалетной» истории, мальчик долго переживал. Он чувствовал себя изгоем, хотя таковым в действительности не был.

Но тогда же, в детском саду, он впервые познал власть. Маленькую, но власть.

Он уже свободно читал, когда многие дети еще не знали ни одной буквы. И находчивые воспитательницы быстро приспособились: когда им надо было решить какие-нибудь свои взрослые дела, они давали Виталику книгу сказок, и он читал всей группе. Хорошо читал, с выражением, по ролям. Читал и видел, КАК, открыв рты, завороженно слушают его дети. При малейшем шуме он прекращал читать и с упоением слушал, как его просят продолжить и как успокаивают шумящего. В эти мгновения он ощущал себя ТЕМ, КТО ПОВЕЛЕВАЕТ.

Но проходил этот упоительный час, детей вели на прогулку, и тогда он опять становился Толстым.

Толстым он был и в школе. Неуклюжим, неповоротливым, объектом насмешек на уроке физкультуры.

Но только на уроках физкультуры. Потому что на всех остальных уроках он был первым, редко — вторым. И на переменах перед уроками физически развитые сверстники шли к нему на поклон. И он царским жестом давал списывать всегда отлично приготовленные домашние задания. Правда, царским жест был как бы внутри него. Мальчик уже в начальных классах прекрасно понимал, что показывать людям свое пренебрежение нельзя. Ни в коем случае. И, презирая в душе одноклассников, он давал списывать, выказывая всяческое радушие, расположение и дружескую помощь.

Представительницы прекрасного пола в силу свойственной девочкам усидчивости домашние задания в основном готовили дома и списывать просили редко. А любили как раз этих самых — физически развитых. Черных, кудрявых, стройных… В этом вопросе шансов у Виталика не было. Это он так считал. Хотя, включи он на полную мощь свой интеллект, не устояла бы ни одна. Старая истина: женщина любит ушами… Талейран это знал. Виталик, увы, нет. Потом, позже, он дорос до этого понимания. Но гораздо позже. А внимания девочек хотелось уже в двенадцать.

Когда человеку чего-то не хватает, он добирает это в другом месте и другим способом. Старик Фрейд, о котором Виталик только слышал, но не читал (не принято было печатать эту буржуазную гадость в советской стране), ввел такой термин, как «сублимация». Фрейд трактовал это понятие как трансформацию половых (большей частью) влечений — либидо — на цели социальной деятельности и культурного творчества.

Виталик Клевцов сублимировался совершенно неожиданно: он до самозабвения увлёкся Высоцким. Скорее всего, тут сыграло роль то, что в стихах и ролях Владимира Семеновича наличествовали Мужчина и Борец. Именно этих ипостасей не хватало в характере Виталия.

И он слушал «Балладу о борьбе», и в эти короткие и бесконечно длинные четыре минуты именно он, Виталий, рубил врагов и плакал над телом убитого друга. И в «Балладе о Любви» именно его, Виталия, душа «бродила в цветах», а в «Балладе о ненависти» именно он, Виталий, беспощадно карал негодяев…

Коснулась подростка и тема, если так можно выразиться, инакомыслия. Свобода, фронда в полной мере отвечали подростковому максимализму.

«Только в грезы нельзя насовсем убежать…» Во время помпезной московской Олимпиады восьмидесятого года, в закрытой от приезжих Москве, двадцать пятого июля скончался Владимир Высоцкий.

Смерть Поэта стала для страны шоком. Ночь перед похоронами Виталий Клевцов провел на Таганке в компании с десятком таких же, как он, потрясенных людей. К утру начали подходить еще люди. В театр Виталик попал в первой сотне. И положил к гробу цветы. И заплакал…

И год жил с чувством утраты.

Спустя год он провел рядом с Ваганьковским кладбищем ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля. Не один. Там были люди из Владивостока и Курска, Владимира и Архангельска. Особенно запомнилась ему женщина-одесситка с двумя дочерьми, симпатичными близняшками примерно его же возраста. Пили дешевое вино, слушали магнитофон, говорили о Высоцком, шарахались от многочисленных милицейских патрулей.

К утру невыспавшийся Виталик сломался. Не в физическом смысле. В духовном…

Вечер семнадцатый

СРЕДА, 20 МАЯ

Вечер был плох. Точнее, сказать о том, что он был плох, значило только — ничего не сказать…

* * *

Когда-то Совин слышал о таких вещах. Но, не обладая в то время машиной, значения информации не придал. И, как выяснилось, зря. Потому что, выйдя поутру от Стаса к своему железному коню, обнаружил, что два колеса из присутствующих четырех проколоты. Хорошо еще, вовсе не поснимали колеса. Вот тут Дмитрий и вспомнил рассказы о том, как владельцы автостоянок нанимают всякую шпану, которая прокалывает шины у автомобилей, стоящих во дворах ближайших домов. И тем как бы подсказывают владельцам автомобилей нехитрую истину: лучше всего автомашина сохраняется именно на стоянке.

Русский маркетинг. Борьба за клиента по-русски: хочешь, мы будем охранять твою машину? Не хочешь? А придется!..

Одно колесо удалось заменить запаской. Но техническая грамотность Совина оставляла желать много лучшего. Поэтому и замена длилась долго: никак не укладывался Дмитрий в нормативы. Как принято говорить в народе — в смысле техники руки росли не из того места. Второе колесо Совин подкачал и тихонько тронулся в сторону автомастерской Сашки Надирова.

По пути раз десять останавливался и подкачивал, подкачивал, подкачивал. Процесс подкачивания сопровождался различными непечатными выражениями в адрес владельцев стоянок, малолетней шпаны и их ближайших родственников. Если бы Совин догадался записывать все высказанные им вслух соображения о виновниках своих проблем, то уже по приезде в мастерскую он мог бы издать многотомное собрание сочинений, эдакий, знаете ли, словарь живого великорусского языка. На манер словаря знаменитого энтузиаста родной речи Владимира Даля.

Автомастер Надиров похрюкал, что обозначало смех, открыто поухмылялся и оставил автомобиль у себя до завтрашнего вечера. Совин слетал за вермутом, хотя не был любителем начинать с утра…

* * *

Утро было испорчено. Планы полетели ко всем чертям. Настроение тоже. Чтобы хоть как-то отвлечься, Дмитрий решил посетить Нину Власовну — вернуть тетради со стихами сына…

* * *

Дверь в квартире Нины Власовны была опечатана.

Ничего не понимая, не желая понимать, Совин выскочил на улицу и увидел то, чего не заметил на пути к дому: выбитые стекла и обгоревшие рамы в окнах второго этажа.

— О, Господи!

— Говорят, газ взорвался…

Совин оглянулся. Рядом с ним, чуть слева и сзади, стояла пожилая женщина.

— Хорошо еще, весь дом не рухнул…

— Когда? — выдохнул Дмитрий.

— Позавчера, под утро уже, часа в четыре. Громыхнуло и тряхнуло так, что посуда в серванте зазвенела, мы вскочили, не понимаем ничего, смотрим — вроде двор огнем освещается. Народ повыбегал, милицию вызвали, пожарных. Мужики дверь вышибли, а войти не смогли — прихожая горела сильно… Пожарные приехали быстро и погасили, но говорят, вся квартира выгорела…

— А Нина Власовна?

— Погибла. Надо же как — сын, а после и она…

— Да…

Совин повернулся и пошел прочь, сгорбившись и сунув руки в карманы.

Взрывы газа в Москве конца девяностых уже не были редкостью. И несчастный случай с мамой Владика можно было бы отнести к разряду трагических случайностей. Если бы не два обстоятельства: если бы она не была мамой Владика и если бы не оказалась втянутой в орбиту расследования Совина.

И потому он в трагическую случайность не поверил…

* * *

Домой Дмитрий не поехал. Усевшись в каком-то дворе, на лавочке вдали от подъездов, достал сотовый телефон и принялся нажимать кнопки. Нужного человека на месте не оказалось. А секретарша сообщила, что Николай Палыч вернется с совещания через час-полтора.

Идти никуда не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Дмитрий закурил и уставился куда-то в пространство. Пока окурок не начал жечь пальцы. Совин выбросил сгоревшую сигарету и набрал номер службы информации родной радиостанции.

21
{"b":"122215","o":1}