ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Сделав вас вором и обезьяной! Хотите банан, Леонид? Вы все имеете свои бананы, вот что я скажу, дорогой мой. Только лучшие имеют лучшие бананы, вроде премии конгресса... Вспомните: когда я сравнил вас со Стриндбергом, вы не кинулись отыскивать и сравнивать, нет? Вы бледнели и зеленели, мальчик, мнивший себя талантом, — да? Оригиналом — да? А оказавшийся — так, копией... Точнее, станком для производства копий.

Пельдман наконец-то отодвинулся. Посматривал довольным стервятником.

— Ну уж и копией... Это был чистый импринтинг, — я утерся. — Чистейший.

— Импринтинг... Именно что копией! Поэтому следующий роман вы писали с целью максимально уйти от своего стиля, который оказался не единственным, да, не оригинальным... И вляпались в стилистику Беккета тире Пруста. А какую муру написали! Ну, по совести? Муру ведь! Лишь бы не быть подражателем.

— Вижу, вас не переубедить, — я развел руками. — Пусть будет мура и Беккет. А заодно и Чехов с Лимоновым. И Маркс с Энгельсом.

Я посмотрел на часы.

— Не обижайтесь, не обижайтесь, на правду не обижаются. А ведь вы бы могли написать о зарождении первого чувства, о смерти чувства последнего... О войне, о возвращении, о Боге...

— Это все уже было... сюжеты Борхеса, — сказал я.

— Знаю, дорогой, знаю. — Пельдман, поставив брови домиком, допил свой бокал. Посмотрел на дно, повертел, поставил на стол. — Абсолютно все было, нечего и спорить. Вот поэтому, Леонид, моя цель — молодая кровь. Полная замена застоявшегося киселя, борьба с холестериновыми бляшками, которые убили литературу.

Он откинулся в кресле и сжал губы. Тонкие, жестокие губы Великого Инквизитора.

— Вы умный человек, — сказал я, пожав плечами. — Поэтому даже странно от вас такое слышать. Язык изменяется. Исторические реалии изменяются. Я разлил бутылку и отправил ее под стол, заменив новой.

Штопор. Никак не привыкну, что к этим старым винам нужен штопор.

Я отправился на кухню, слыша в спину:

— Язык не изменился, простите, с 20-го века! Меняются конструкции, жаргон... Закон Старджона даже изменяется. И тот — в сторону дерьма!

Взял не электрическую открывашку, а старый, купленный в антикварном штопор и пошел назад, слыша возвращающееся крещендо труб Страшного суда:

— ...изобретаете интонации, каких в природе нет по причине их уродливости и никчемности! А исторические реалии... не вижу, чем они принципиально отличаются от реалий прошлого. Та же диктатура, тот же железный занавес, охота на ведьм...

— При любой системе рождались замечательные вещи. А иногда благодаря ей. — Пробка вышла с приятным хлопком. — Да и моя премия — чем не признак хотя бы относительно замечательной вещи? Пейте.

— О том, как присуждается премия, попозже...— Пельдман неприятно улыбнулся. — Сначала вот что: согласен, платиновый век для творчества — эпоха любой диктатуры! Но сейчас у нас есть Библиотекарь. А это в корне меняет дело. Вы имеете представление о Библиотекаре?

За окном прогудело какое-то чудовище. Эти окна давно пора менять, совсем утратили герметичность. Сразу же после кухонного комплекса и займусь.

— Как и все, самое общее, — сказал я, удобно усаживаясь. — Машина определения таланта. Что-то вроде мензуры зоили, кажется.

— Таланта? Нет, до такого еще не додумались... Суть этой программы - просто выявление всевозможных текстовых аналогий. В принципе. Она разбивает каждое предложение, находит аналогии с классиками, писателями прошлого. Исследует семантику, семиотику, тему, рему... И видит, что это предложение, например, повторяет Бабеля в четвертой главе «Конармии». Это — Кафку в «Процессе». А вот эту связку использовал еще великий Набоков! Понимаете? Вот вы, Леонид, на три процента Пруст, на пять Стриндберг, дальше не помню, всего сорок с чем-то имен...

Известие о процентном содержании в моем бесценном, уникальном мозге сорока зубастых, вполне самостоятельных сущностей подействовало неприятно.

— Раньше Библиотекарь был просто помощником, подспорьем, я лично вычитывал каждый присланный текст, вносил дополнительные надстройки... Поэтому знаю, что Библиотекаря невозможно разрушить. Хотя можно разрушить то, с чем он работает. Весь фонд литературы прошлого, с которым он работает.

Пельдман в несколько чудовищных глотков уничтожил бокал раритетного вина. У меня даже засвистело в ушах от такой профессиональной работы. Может быть, с опытом, к семидесяти я смогу приблизиться к такому... особенно когда буду пить за чужой счет.

— Но ведь этот фонд — это тысячи авторов, сотни тысяч работ. .. Не может же быть, что фонд — единственное хранилище?

— Абсолютно единственное. — Голова-одуванчик на тонкой шее дернулась вниз. — До переворота у Михо была идея фикс — понятия «образованность» и «народ» не должны соседствовать. Отсюда крестовые походы на книги... даже на читателей в отдельно взятой... взятом... но это уже гос. тайны... И поэтому в макросети он оставил только один огромный закрытый каталог. А после переворота у Михо, конечно, уже не осталось никаких идей.

— Но проект сто лет в обед как заморожен.

— Именно, что заморожен. Ни туда-а... ни сюда-а! До сих пор — один единственный каталог в макросети... И то доступный далеко не всем. Даже мне, бывшему... тоже нет, а! Подумать... Но ты-то доступ получил, верно? — он подмигнул.

У каждого высоко воспарившего писателя — обязательно Лауреата премии — появляется специальный код доступа к некоторым засекреченным фондам литературы. Потому что только признанный Конгрессом автор имеет право узнать, что же такое собственно литературные памятники. И теперь, когда у меня появилась такая возможность, — взять и уничтожить ее?

И — заново(!) — написать «Гамлета», «Над пропастью», «Каренину»?..

Н-да-с. Только вот... Только — вот.

— Но не может же быть, что ни у кого не осталось бумажных книг, — задипломатничал я, переплетая пальцы. — Или библиотеки Мошкова на дисках... на старых компьютерах, которые не поддерживает макросеть...

Пельдман пьяно улыбнулся.

— Дорого-ой мой! Капля в море... Это все частности и мелочи... Я тебе не о том... Ты согласен?

— Это все спорно, но... Ну, допустим, — осторожно сказал я. — И... способ уничтожения?

— Способ уничтожения... А есть еще шипучее?

— Конечно, конечно.

Пельдман следил за наполняемым бокалом со сложным выражением. В нем было много всего, и бутылка «Бури». Теперь он не может позволить себе такие вот старые напитки, в бутылках, которые забиваются пробкой, а сверху накручивается проволока, для прочности... А я могу. У меня в холодильнике еще пара таких, тоже очень старых, там проволока почти вся проржавела... Кто бы узнал, что у бывшего писаки-неудачника такое есть, не поверил бы.

Нет, ну — «Гамлета» — заново! Каково? Одуреть.

— Помнится, лет пять назад мы с Григорием Максимовичем и Валей Шкипой... или с Паборенком? пили шипучее, года, наверное, пятидесятого... Мы и маленькая Жаннет... Никогда не имей дела со шлюхами!

Я обещал.

— Думаешь, я пьяный?

Я заверил, что и в мыслях не было.

— Это пра-аильно. — Пельдман отпил из бокала и улыбнулся почти беззубым ртом. — Моше Пельдман никогда не набирался до беспамятства, до словесного недержания... Хотя, годы, конечно... — Знаешь, мне уже шестьдесят пять. Но только недавно я почувствовал себя стариком. Развалиной, списанным материалом, етсетера, все, как в жизни, в книгах... И знаешь, о чем я жалею сейчас? Что не сделал это сам — еще пять лет назад. А теперь-то уже нет возможности — тю-тю возможности... Что пришлось тащиться к тебе, рассказывать, выслушивать ржание в лицо, да... А разве то, что я сказал, глупо? Ничего нового вы не изобретете. Можно, конечно, уничтожить язык или его носителей... Но как? А современный язык — это тебе не бесконечная вселенная, которая к тому же расширяется...

— Если верить некоторым, уже сжимается. — Я отхлебнул из своего бокала. — Так что за способ-то?

— Тем более! Даже вселенная сжимается, а язык — чего там? Тридцать три буковки. Помню, в детстве мой товарищ Костя Брандо на спор записывал их на ноготь... Потом он был замнач какой-то корпорации. «Паинстайн»? «Паинстрол»? Что-то такое... «Паинст»... Ну неважно. И вся моя жизнь свелась к доказыванию вторичности, третичности и десятичности небесталанных, в общем-то, авторов. Думаешь, мне это нравилось? Да поми-илуй, дорогой мой! Я не родился злым критиком.

2
{"b":"122216","o":1}