ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я вышел к своей машине. Стоял холодный бодрящий вечер, когда весь Париж пробуждался для ночной жизни и направлялся к вилле в Версале. Кругом все сверкало, вокруг белых монументов ширились призрачные ореолы, оживающие, когда мимо с пронзительными гудками проносились машины. Обрывки разговоров, мелькающие лица прохожих остались позади, когда я пересек мост и въехал на улицу Версаль… Вниз к бледному сиянию города, мелькающего над подъемами и спусками в туннель, где ветер хлестал по щекам, несся дальше, отчаянно поскакивая на булыжной мостовой. Я нажал на автоматический выключатель, и над этим пульсирующим барабанным ритмом мой гудок завизжал пронзительно, как военный клич.

Домчавшись до места назначения по другую сторону Версаля, я выключил мотор и внезапно оказался в полной тишине, и все ночные шумы отступили. Передо мной стояла вилла — низкое белое строение, расположенное в заброшенном саду за оградой из грубо отесанного камня и окруженное тополями вдоль ограды. В зашторенных окнах горел свет, а сквозь листву тополей пробивался, словно ему навстречу, дрожащий лунный свет и ложился на цветущие кустарники в тени дома. Когда я вошел в ворота, аромат этих цветов поднялся волной в неподвижном теплом воздухе, увлажненном росой. Затем в зарешеченном окне справа от двери я увидел тени и услышал голос. Он был низким, напряженным и взволнованным. Голос Эдуара Вотреля.

— Я не могу этого вынести, вы должны понять.

Ему отвечала Шэрон Грей, так холодно, так ровно, так равнодушно, что я даже вздрогнул:

— К чему спорить? Больше ничего нет. Да и никогда не было.

— Насколько это касалось вас.

— Думайте как вам угодно.

Он возбужденно вскричал:

— Господи! Вы не оставляете мне даже моего тщеславия…

— Да. — Послышался звук зажигаемой спички.

— Но вы не можете! Я…

— Эдуар, я жду гостя к обеду.

— Я вывел вас из второго акта своей пьесы, — злобно заявил он. — Ладно, я знаю, это хорошо. Вы… Я… Тогда я брошу проклятую пьесу в огонь!

Раздался тихий, веселый смех.

— Это мелодрама, Эдуар. Видите ли, здесь нет огня…

Я круто повернулся и отошел подальше, чтобы не слышать их разговора. Звук безразличного голоса, словно лишенного жизни, поражающего своим холодным искусством проделывать подобные вещи, и, по контрасту, напряженный голос человека, который вчера вечером отвел от себя убийство с таким же равнодушием, с каким смахнул бы пылинку с пиджака. Ее смех звенел в воздухе, равнодушный, даже языческий, едва слышный в напряженной атмосфере комнаты. Смех трезво мыслящего человека, высмеивающего привидения с головами из тыквы, в которых через отверстия для глаз сыплет искры зажженная внутри свеча.

Я направился к небольшой лестнице, ведущей к воротам. Я был зол и испытывал неожиданное сочувствие к Вотрелю. Это было двоякое разоблачение. И вместе с тем я осознавал, что втайне всегда думал о подобном. Что же теперь? Разве я не должен радоваться, что она с ним расстается? Но вместо радости я четко понимал: она играет какую-то роль. Ладно, тогда я буду играть свою. Когда нужно, она, актриса в душе, может сердечно смеяться над своими домашними божками. Это похоже на богохульство, как будто актер в захватывающей сцене из какой-нибудь ранней романтической пьесы вдруг обернулся к публике и насмешливо сказал: „Эх, вы, простофили! Неужели не видите, какая это халтура?!“

Поэтому я закурил и вернулся к вилле, как можно громче шаркая ботинками.

Когда я постучался, за дверью послышался смятенный шум, а потом наступила мертвая тишина, пронизанная болезненным напряжением слов, которые никогда не будут произнесены. Дверь открыла пожилая женщина в капоре и переднике. Затем она скрылась. В комнате все еще чувствовалось напряжение, и его не снимали уютно мерцающие свечи в серебряных подсвечниках над креслами с голубыми подушками. С дивана спокойно поднялась Шэрон в серебристом платье; казалось, она целиком поглощена рассматриванием длинного столбика пепла на кончике сигареты.

— О! Проходите! Вы, конечно, знакомы с месье Вотрелем? — При слове „конечно“ ее ресницы слегка дрогнули, а голос едва заметно повысился.

Она подошла ко мне поздороваться, тихо обойдя отвергнутого Вотреля, который застыл возле камина как изваяние. Свечи бросали на его бледное лицо колеблющийся свет. Он держал в протянутой руке пачку листов с таким растерянным видом, словно его поймали на воровстве.

— Эдуар, положите их на полку, — улыбнувшись, предложила Шэрон. — Я посмотрю, когда будет время… Представляете, дорогой мой! Вотрель написал удивительно интересную пьесу! Правда, старина?

Я произнес несколько вежливых слов, положил шляпу на столик у двери, гадая о том, как рухнет отверженный Вотрель. А тот напрягал все душевные силы в попытке овладеть собой, так что вокруг воздух едва не искрился от напряжения, а странный и тихий смех Шэрон все только усугублял. Такой же смех я слышал однажды в Мадриде. Тогда во внезапно наступившей тишине бык медленно поднял голову и обвел арену налитыми кровью глазками — как сейчас Вотрель. Он сунул рукопись в карман, расправил плечи и медленно направился ко мне. Помню, я подумал: „Здоровый парень, не меньше ста восьмидесяти футов. Если двинет, то сразу свернет мне челюсть. Нужно держаться подальше от мебели…“ Какое-то мгновение его строгое лицо было обращено на меня. В кривой усмешке обнажились его редкие зубы, измученные глаза беспокойно забегали. У меня тяжело колотилось сердце, словно ударяясь о ребра. От возбуждения я весь дрожал, глаза застилало туманом. Он сделал еще шаг, и моя дрожь утихла, как по сигналу колокола. Я весь напрягся, ожидая удара… Он усмехнулся своей зловещей и презрительной улыбкой и издевательски поклонился. Затем с холодным и бесстрастным видом подошел к дивану и взял шляпу, трость и пальто.

— Я не намерен устраивать сцену ревности, — спокойно сказал Вотрель. — Это было бы глупо и бессмысленно. Надеюсь, мадемуазель, вы не станете возражать, если я выйду через заднюю дверь? Моя машина стоит в переулке за вашим домом.

После его ухода силы вдруг оставили меня, и все вокруг я видел словно во сне. Этот здоровенный парень мог запросто вышвырнуть меня из комнаты, но он колебался, будто испытывал какую-то внутреннюю горечь, какую-то бесполезность, которая, казалось, превращала всю его жизнь в цепь поединков, из которых он всегда выходил побежденным. Я почувствовал прикосновение Шэрон и опять услышал ее легкий тихий смех.

Мы больше не говорили об этом. Это ушло, исчезло в весенней ночи, как будто никогда не существовало. Но когда мы сидели на диване при свечах, за танцующими языками пламени мне все виделась усмешка Вотреля. И один раз, когда я посмотрел в окно за диваном, мне почудилось, что он стоит в лунном свете, подняв руки в странной пантомиме. Окно выходило в темный сад, где среди деревьев сияли китайские фонарики. Но он стоял на лужайке у ворот в серой каменной стене. За исключением этого странного, растерянного взмаха рук, он был таким же неподвижным, как окружающие его деревья. Затем мне показалось, что за его спиной медленно открылись ворота…

— Выпьем аперитива? — услышал я голос Шэрон и обернулся.

Комната была окутана покоем и уютом. Цветы и свечи, душистый ветерок из сада, мягко колышущий шторы, голубые кресла, диван и слабая улыбка Шэрон. Я не отрываясь смотрел на ее очаровательное лицо, обрамленное двумя полукрыльями тяжелых золотистых волос… (Кажется, в саду раздался слабый крик? Нет, ты просто нервничаешь, вот и все!)

Над домом тихо шелестела молодая листва. Белые плечи в серебристом платье, влажные блестящие глаза, быстрый взгляд в сторону, маленькая прядка волос, опустившаяся на ее пылающее лицо, когда она повела головой, — что-то захватывающее дыхание спустилось на нас из высокой пустоты ночи, от этой улыбки Моны Лизы при свечах. Служанка принесла поднос с бокалами. Я выпил один коктейль, другой, не отводя взгляда от озорных глаз Шэрон и ощутив всеми клеточками тела легкое прикосновение ее пальцев, когда я взял у нее бокал, чтобы поставить его на столик.

28
{"b":"12228","o":1}