ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

ДРЕВО ЧУДЕС

Дверь в глубине портика приората доминиканцев со скрипом открылась, и на пороге показался необычайно веселый приор, отец Жозеф. Несмотря на почтенный возраст, он приблизился к Молинасу юным пружинистым шагом.

— Взгляните! — вскричал он радостно. — Вас вызывают в Мадрид!

Молинас помрачнел. Мысль, что он может лишиться покоя, которым наслаждался несколько месяцев, была ему вовсе не по душе. Приорат выглядел гораздо строже монастыря францисканцев: тесные кельи, мрачные коридоры, крошечный дворик, куда никогда не заглядывало солнце. Появившись в этом новом обиталище, Молинас с каждым днем чувствовал себя уютнее: оно напоминало сырые и темные монастыри Мадрида, где каждый закуток, каждая капите говорила о христианстве мрачном и драматичном, полном презрения к свету как к праздной светской мишуре.

О полученных ранах осталось лишь смутное воспоминание. Всю зиму за ним ухаживали сначала францисканцы, потом доминиканцы. Два пальца на левой руке так и остались без ногтей, но больше не болели; что же до ребер, то переломов не оказалось, а кровоподтеки быстро рассосались. От ножевой раны на руке остался незначительный шрам.

И если в богатой гамме волнений и тревог, мучивших Молинаса, не встречалось счастливых ноток, то здесь он был счастлив. Поэтому он и встретил сообщение приора, мягко говоря, безрадостно.

— Откуда вы знаете, что меня вызывают в Мадрид? Вы вскрыли мою почту?

Приор опешил, потом сказал:

— Она не была запечатана. У нас не существует приватной корреспонденции. В мои обязанности входит прочитывать всю почту.

— Но я вижу здесь следы сургуча, — насупившись, бросил Молинас, изучая свиток. — Бьюсь об заклад, что здесь была печать инквизиции Испании. Но пусть так, тут вы хозяин. Перескажите мне содержание письма.

Отец Жозеф совсем смешался, но решил сохранить хорошую мину при плохой игре:

— Насколько я понял, пятому инквизитору, его преосвященству Манрике, необходимы надежные люди в помощь главе Святой палаты[20] в Сицилии, Агостино Камарго. Всех чиновников, находящихся за рубежом, отзывают для получения инструкций от организации, которую вы называете Супрема, Верховный совет инквизиции.

— И вы этому очень рады? — Не дожидаясь ответа, Молинас вновь спросил: — Девчонка, которую я велел привести, уже здесь?

Приор пробормотал:

— Здесь. Думаю, ждет в вашей келье. Но мне не хотелось бы, чтобы вы подумали…

— Я сам знаю, о чем мне думать. Вас это не касается.

При этих словах Молинас потянул носом сырой воздух обители, словно боясь не уловить одному ему известный запах. После бесконечной зимы вернулась наконец весна, и на пороге стояло лето, которое в этом, 1531 году обещало быть знойным. В приорате, за высокими стенами, было всегда сыро, и смена погоды угадывалась только по редко проникавшим сюда лучам солнца. Испанцу и этого вполне хватало, чтобы наслаждаться неспешными одинокими прогулками под колоннадой. Его отвлекало время от времени только чириканье птиц, слетавшихся на ветви каменного дуба за оградой монастыря. Была бы на то его воля, он велел бы срубить дерево. Но, к сожалению, такие решения не входили в его компетенцию.

Молинас спрятал письмо в потайной карман плаща и направился к выходу из портика. Два марша темной лестницы привели его в коридор с пятнами сырости на потолке, слабо освещенный редкими лучами солнца, проникавшими сквозь узкие окна. Он миновал множество закутков, прежде чем достиг своей кельи. Дверь со скрипом захлопнулась.

Магдалена сидела на краю его ложа. На ней было легкое платье, подчеркивавшее контраст нежно-розовой кожи и рассыпанных по плечам рыжих волос. Тонкий луч света из узкого окна ласкал ее ладную фигурку.

— Встань оттуда! — грубо приказал Молинас. — Я не желаю, чтобы в моей постели завелись блохи.

Многие месяцы унижений, подчас обидных, а подчас и жестоких, сделали Магдалену нечувствительной к выходкам испанца. Она встала и уселась на скамейку возле маленького бюро — единственного ценного предмета в скудном убранстве кельи. Она дружелюбно улыбнулась, но достаточно было одного взгляда Молинаса, чтобы улыбка погасла.

Испанец, тяжко застонав, опустился на ложе и остался сидеть на краю, подняв кверху внезапно осунувшееся лицо. Он достал письмо.

— Я должен вернуться в Испанию, а потом, наверное, поеду на Сицилию. Еду сегодня же. — Он дождался того момента, когда в глазах девушки зажегся лучик надежды, и продолжал: — Не строй себе иллюзий, шлюшка. Я буду следить за тобой даже издалека. Епископ в курсе, что ты была францисканской подстилкой. И он заинтересован в том, чтобы ты исчезла. Если бы я не воспрепятствовал, он бы давно выдал тебя тулузской инквизиции как еретичку или как вступившую в сговор с демонами. У тебя волосы цвета адского пламени, и это знак. То, что ты вводила в искушение братьев, известных своей святостью, доказано. Доказано также, что ты якшаешься с заподозренным в колдовстве. Если в ближайшее время я не получу от тебя отчетов, я перестану тебя поддерживать, и епископ получит возможность делать с тобой все, что угодно.

Молинас предпочел бы, чтобы Магдалена ударилась в слезы, как она и поступала поначалу, став пешкой в этой жестокой игре. У нее же, напротив, как и всегда в последнее время, появились лишь две маленькие слезинки в углах синих глаз. И это раздражало гораздо больше, чем открытый протест. Безудержный плач означал покаяние, но сдерживаемые слезы говорили об упорствовании в грехе.

Магдалена сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Вы сами хотели, чтобы я вошла в сношение с этим колдуном.

— А что, раньше ты была девственна? Женщина, которая отвергает защиту брака, всегда открыта для греха. Но теперь-то ты, хоть и поступаешь дурно, обеспечила себе хороший конец. У твоей души появилась надежда. — Молинас передернул плечами: ему были скучны такие разговоры, да он и не считал нужным что-либо объяснять. — Итак, перейдем к делу. Чем занимался Нотрдам в этот период?

Довольная тем, что разговор поменял русло, Магдалена неопределенно махнула рукой:

— Да ничем особенным не занимался. Готовился к защите, корпел над книгами, писал. Он сейчас переводит с латыни книгу этого знаменитого медика, Галена. Иногда отправлялся за травами или за мармеладом, до которого падок.

— Он видится с твоей соперницей?

— С Жюмель? Нет, ему хватает меня. Кроме того, после отъезда Рабле Мишель редко бывает в «Ла Зохе».

Молинас заметил, что к девушке начала возвращаться уверенность. Он решил какое-то время не нарушать это шаткое душевное равновесие, понимая, что без него из девушки будет трудно вытянуть необходимые сведения.

— И как ты его находишь? Как он себя ведет?

Магдалена поморщилась.

— Не злобится, по крайней мере, со мной. Хотя слишком тщеславен. И все время старается быть в центре внимания. При всем моем невежестве я это понимаю.

— Ты говоришь так, словно любишь его, — заметил Молинас, оскалившись в гримасе, которая с натяжкой могла сойти за улыбку.

Магдалена развела руками:

— Он начинает мне нравиться, но сам он, похоже, любит только себя. Я живу с ним только по вашему приказу.

— Посмотрел бы я на тебя, если бы отказалась. — Молинас спросил себя, не пора ли проучить дерзкую девчонку, но решил подождать. — Перейдем к тому, что меня очень интересует. Что он рассказывал тебе о своей семье?

Магдалена помедлила, словно боясь разозлить своего мучителя. Потом решилась и пробормотала:

— Он почти никогда о них не говорил. Я пробовала спрашивать, но он не отвечал. Его друзья говорили, что он еврей и что его предки жили в районе Арля, Карпентра, Авиньона и Сен-Реми.

— У них есть даже свой герб с надписью «Soli Deo».[21]

— Думаю, герб придумал его отец, чтобы все поскорее забыли о его происхождении и считали знатным. Может, Мишель и обошелся бы без этих выдумок, но он к ним привык. К тому же его младший брат Жан одержим той же манией величия.

вернуться

20

Официальное название инквизиции. (Прим. перев.)

вернуться

21

Soli Deo (лат.) — девиз на гербе. Можно перевести как Богу Единому или Богу Солнца. (Прим. перев.)

17
{"b":"122297","o":1}