ЛитМир - Электронная Библиотека
Эта версия книги устарела. Рекомендуем перейти на новый вариант книги!
Перейти?   Да
A
A

Около 10 часов вечера, пока это сообщение было еще в пути, Николай принял генерала Рузского. На просьбу царя откровенно изложить свое мнение Рузский высказался в пользу создания думского кабинета. Выслушав его, царь объяснил, почему с этим не согласен. Как вспоминал впоследствии Рузский, «основная мысль государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку». «Я ответствен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится, — сказал Государь, — будут ли министры ответственны перед Думой или Государственным советом — безразлично, я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».

Когда Рузский пытался убедить царя принять формулу «государь царствует, а правительство управляет», он ответил, «что эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответствен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые несомненно составят первый же кабинет, все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться с своей задачей»112.

Разговор с Рузским закончился около половины двенадцатого ночи, когда царю вручили телеграмму Алексеева с проектом манифеста Базили. Документ, составленный высшим офицером, произвел на него глубокое впечатление. Удалившись на несколько минут, Николай вызвал к себе Рузского и сообщил ему, что принял два решения. Рузский должен информировать Родзянко и Алексеева, что он уступает и позволяет Думе составить кабинет. Второе распоряжение касалось генерала Иванова. Ему следует послать сообщение следующего содержания: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать». [Мартынов. Царская армия. С. 145. Телеграмма Иванову была послана по просьбе Алексеева (см.: КА. 1927. № 2 (21). С. 31)].

Этими распоряжениями царь отказывался от идеи подавить петроградские беспорядки и вступил на путь политического примирения. Он надеялся, что его манифест произведет такое же успокоительное действие на народ, какое в свое время он ожидал от Манифеста 17 октября 1905 года. [Иванов добрался до Царского Села, где встретился с императрицей (Мартынов. Царская армия. С. 148), но его экспедиция в Луге, на подъезде к Петрограду, была остановлена восставшими, и солдаты разагитированы не исполнять своей миссии (см.: РЛ. 1922. № 3. С. 126)].

Это было 2 марта в час ночи. Николай удалился в свой спальный вагон, но всю ночь не мог заснуть, мучимый сомнениями, приведут ли к желаемому результату его уступки, и беспокоясь о семье: «А мысли и чувства все время там! — записал он в дневнике. — Как бедной Алике должно быть тягостно одной переживать все эти события!» В 5.15 он все еще не спал113. Рузский связался с Родзянко по аппарату Хьюза в 3.30. Их разговор, длившийся четыре часа, возымел решающее действие на принятие Николаем решения об отречении, ибо именно из этого разговора Рузский, а через него и другие генералы высшего командования узнали, сколь отчаянное положение сложилось в Петрограде, и поняли, что манифест, дарующий Думе право назначить кабинет министров, пришел слишком поздно114. И они, в свою очередь, стали добиваться от царя отречения.

Рузский сообщил Родзянко, что царь согласился на создание кабинета, назначаемого законодательными органами и ответственного перед ними. Родзянко ответил: «Очевидно, что его величество и Вы не отдаете себе отчета, что здесь происходит. Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко... Войска окончательно деморализованы, не только не слушаются, но убивают своих офицеров. Ненависть к государыне императрице дошла до крайних пределов... Считаю нужным Вас осведомить, что то, что предполагается Вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром». На просьбу Рузского объясниться Родзянко ответил, что «везде войска становятся на сторону Думы и народа, и грозные требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становятся определенным требованием». [В действительности «народ» вовсе не требовал на трон царевича при регентстве: так хотелось думать части думских политиков.]. Он порекомендовал прекратить присылку в Петроград частей с фронта, «так как они действовать против народа не будут».

Пока Рузский беседовал по прямому проводу с Родзянко, запись их разговора передавалась телеграфом Алексееву. Алексеев был потрясен тем, что ему пришлось прочесть. В девять часов утра 2 марта он связался с Псковом, прося немедленно разбудить царя («Все этикеты должны быть отброшены») и показать ему запись разговора Рузского с Родзянко — на карту поставлена судьба не только царя, но и всей династии, и самой России115. Генерал на другом конце связи ответил, что царь только недавно заснул и что через час назначен доклад Рузского.

Алексеев и другие генералы Ставки теперь решили, что выбора не осталось: Николаю следует последовать совету Родзянко и отречься116. Но Алексеев достаточно хорошо знал Николая, понимал, что он пойдет на это только под давлением со стороны военных, и поэтому взялся сообщить текст разговора Рузского с Родзянко главнокомандующим фронтов и флотов. Он сопроводил сообщение собственной рекомендацией об отречении царя в пользу царевича Алексея и вел. кн. Михаила Александровича, с тем чтобы предотвратить развал армии, сделать возможным продолжение войны и спасти независимость России и судьбу династии. Он просил всех принявших его послание сообщить свое мнение непосредственно в Псков, а копию направить ему117.

Рузский пришел с докладом к царю в 10.45 и вручил запись переговоров с Родзянко. Николай прочел их молча. Затем отошел к окну вагона и стоял там неподвижно, глядя на открывающийся пейзаж. Обернувшись, он сказал, что обдумает предложение Родзянко, но добавил: «Я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт»118. Он еще раз напомнил: «его убеждение твердо, что он рожден для несчастия, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно сознавал вчера уже вечером, что никакой манифест не поможет. «Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, я готов на это»»119.

В этот момент Рузскому вручили телеграмму, которую Алексеев разослал главнокомандующим с просьбой высказать мнение по поводу его предложения об отречении. Рузский прочел эту телеграмму царю вслух120.

Приблизительно к двум часам дня в Псков стали поступать ответы военачальников на телеграмму Алексеева. Вел. кн. Николай Николаевич «коленопреклоненно» молил государя отказаться от короны, чтобы спасти Россию и династию. Командующие Западным фронтом генерал А.Е.Эверт и Юго-Западным фронтом генерал А.А.Брусилов тоже высказались за отречение. Генерал В.В.Сахаров, командующий Румынским фронтом, полагая Временное правительство «разбойной кучкой людей», тем не менее тоже не видел пути избежать отречения. [Отречение Николая II / Под ред. П.Е.Щеголева. Л., 1927. С. 203-205. Адмирал А.И.Непенин, командующий Балтийским фронтом, тоже присоединился к голосам за отречение. Его телеграмма пришла позже. Сам он был убит матросами два дня спустя (см.: Easily N.de. Diplomat of Imperial Russia, 1903-1917: Memoirs. Stanford, Calif., 1973. P. 121; РЛ. 1922. № 3. C. 143-144). От адмирала Колчака, командующего Черноморским флотом, ответа не последовало.].

110
{"b":"122318","o":1}