ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вся власть должна быть коалиционной — 58 (8,6 %).

Не заполнено — 3 (0,4 %)6.

Все ответы говорили примерно об одном и том же: если пробольшевистским Советам и не было до конца ясно, какое правительство они хотят, никто не желал, чтобы политическую власть в стране монополизировала какая-либо одна партия. Многие ближайшие соратники Ленина также возражали против исключения других социалистических партий из советского правительства, и даже подали в отставку, протестуя против решения Ленина и кучки самых преданных его сторонников (Троцкого, Сталина, Дзержинского) проводить эту линию. Такова была политическая реальность, и Ленину приходилось с ней считаться. Уже выстраивая однопартийную диктатуру, он все еще вынужден был прятаться за фасадом «советской власти». Преобладавшие в населении страны симпатии к демократии и социализму, сильно ощутимые, хотя и неясно выраженные, вынуждали его оставить государственную структуру и ее номинальную верховную власть — Советы — в неприкосновенности даже тогда, когда все нити власти собрались в его руках.

Были, однако, и другие причины, почему Ленин, даже если бы его и не вынуждали настроения в стране, предпочел бы править страной через государственный аппарат и оставить партию в стороне. Во-первых, численность большевиков была не слишком велика, а управление Россией и в нормальных условиях требовало сотен тысяч чиновников государственных и общественных учреждений. Руководить же страной, в которой упразднены все формы самоуправления и национализирована экономика, должен был бы аппарат во много раз больший. В 1917–1918 годах партия большевиков была не настолько многочисленна, чтобы справиться с такой задачей; кроме того, мало кто из большевиков, в основном профессиональных революционеров, имел опыт подобной деятельности. Поэтому большевикам по необходимости пришлось полагаться на старый бюрократический аппарат и «буржуазных специалистов» и не управлять непосредственно, а контролировать управленцев. Подобно якобинцам, большевики ставили своих людей на все командные посты во всех без исключения учреждениях и организациях — эти кадры подчинялись и были преданы не государству, а партии. Нужда в лояльных партийных кадрах была так велика, что ряды партии пополнялись быстрее, чем того хотело ее руководство, — за счет людей, движимых карьерными, а не идейными соображениями.

Еще одним доводом в пользу раздельного существования партии и государства было то, что эта формальность предохраняла партию от критики как внутри страны, так и из-за рубежа. Поскольку большевики не собирались отдавать власть, даже если бы против них повернулось подавляющее большинство населения страны, им нужен был козел отпущения. Эта роль отводилась государственной бюрократии, обвиняя которую во всех неудачах, можно было поддерживать иллюзию непогрешимости партии. Занимаясь подрывной деятельностью за границей, большевики всегда могли отвести от себя любые обвинения со стороны иностранных государств на том основании, что ее осуществляла коммунистическая партия — «частная организация», за которую советское правительство не несло ответственности.

Установление однопартийного государства в России потребовало множества мер — разрушительных и созидательных. Процесс этот на территории центральной России (лишь ее тогда контролировали большевики) был в основном завершен к осени 1918 года. Впоследствии сложившиеся государственные институты и методы управления распространились на другие территории, вплоть до внешних границ государства.

Первой и самой безотлагательной мерой было искоренение всего, что оставалось от старого, как царского, так и «буржуазного» (демократического) режима: органов самоуправления, политических партий и их печати, армии, судебной системы, института частной собственности. Эта сугубо разрушительная фаза революции, в которой воплотились предначертания Маркса 1871 года — «сокрушить» старый порядок, а не просто взять его под контроль, — хотя и получила официальное обоснование в правительственных декретах, в целом имела характер стихийного анархизма, вызванного к жизни февральской революцией и энергично поощряемого большевиками. Современникам в этой разрушительной работе виделся только бездумный нигилизм, но для новых властей это была необходимая расчистка территории перед созданием нового социального и политического строя.

Созидательная деятельность потребовала от большевиков значительного напряжения, поскольку предполагала ограничение анархических инстинктов масс и восстановление дисциплины, от которой, как думал народ, его навсегда освободила революция. Новую власть требовалось выстраивать так, чтобы по видимости она представляла собой народную «советскую» демократию, а по существу приближалась к абсолютизму Великого княжества Московского, совершенствуя его в той мере, в какой это позволяли современная идеология и уровень развития техники. Самой неотложной большевистская верхушка считала задачу освободиться от подотчетности Советам — номинально высшему органу власти. Затем следовало избавиться от Учредительного собрания, в созыве которого они принимали самое деятельное и непосредственное участие и которое, безусловно, отстранило бы их от власти. И, наконец, предстояло превратить Советы в послушное орудие партии.

* * *

То, что партия должна стать движущей силой советского правительства и de facto и de jure, не вызывало ни у кого из большевиков никакого сомнения. Ленин лишь выразил общеизвестное, когда произнес на X съезде партии в 1921 году: «Наша партия — правительственная партия, и то постановление, которое вынесет партийный съезд, будет обязательным для всей Республики»7. Спустя несколько лет Сталин еще яснее высказался о конституционном главенстве партии, заявив, что «ни один важный политический или организационный вопрос не решается у нас нашими советскими и другими массовыми организациями без руководящих указаний партий»8.

Однако же, несмотря на признанную власть в обществе, партия большевиков после 1917 года оставалась тем, чем была и раньше, а именно частной организацией. Ни в Конституции 1918 года, ни в Конституции 1924-го о ней ничего не говорится. Впервые партию упомянули в 1936 году в так называемой Сталинской конституции, где в статье 126 она названа «передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя» и «руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных». (То, что в законодательстве не нашло отражения самое существенное, вполне соответствовало российским традициям: к примеру, первое довольно небрежное определение царского самодержавия появилось в «Военном регламенте» Петра Первого, более чем через двести лет после установления этого политического строя, а крепостное право, основной социальный фактор, так и не получило никогда правового определения.) Вплоть до 1936 года партия предпочитала представлять себя некой надматериальной силой, вдохновляющей страну своим примером. Так, в партийной программе, принятой в марте 1919 года, партии отводится роль «организатора» и «вождя» пролетариата, «разъясняющего» последнему природу классовой борьбы, и ни разу не упоминается о том, что партия управляет «пролетариатом», как и всем остальным в стране. Любой, кто захотел бы черпать познания о советской России исключительно из официальных источников того времени, не нашел бы в них ни малейшего намека на участие партии в повседневной жизни страны, хотя именно это выделяло Советский Союз из всех прочих стран мира. [Изобретение это дало замечательные результаты при общении с иностранцами и в международных отношениях. В 1920-х гг. зарубежные социалисты и левые относились к коммунистической России как к «новому», демократическому виду государства. Иностранцы, посещавшие страну в те годы, редко упоминали о коммунистической партии и ее довлеющей роли — так удачно она была замаскирована.].

Таким образом, и после захвата власти большевистская партия сохраняла свой частный характер несмотря на то, что получила неограниченное влияние в государственных и общественных структурах. В результате этого ее устав, методы работы, резолюции и кадровый состав не подлежали никакому внешнему надзору. 600 000 или 700 000 коммунистов, которые, как отметил Каменев в 1919 году, «управляли» Россией, «причем <…> громаднейшей массой некоммунистической»9, напоминали когорту избранных, а не политическую партию. [Гитлер, формировавший свою национал-социалистическую партию наподобие большевистской, сказал Герману Герингу, что слово «партия» плохо выражало сущность его организации; сам он предпочитал называть ее «орденом» (Rauschning. Hitler Speaks. Lnd., 1939. P. 198, 243)]. Ничто не выходило из-под ее контроля, сама же она была неподконтрольна ничему — замкнутая на самое себя и самой себе подотчетная. Все это создавало противоестественную ситуацию, которую теоретики коммунизма так и не смогли удовлетворительно объяснить, если ее вообще можно объяснить, даже прибегая к помощи метафизических понятий, — как, например, понятия «общая воля», введенного Руссо для обозначения единодушного волеизъявления, отличного в то же время от «воли всех».

59
{"b":"122336","o":1}