ЛитМир - Электронная Библиотека

– Святая Дева Мария, он жив! – воскликнул де ла Вега, отпрянув назад.

Он был поражен не столько тем, что враг еще дышал, сколько красотой его глаз цвета карамели, удлиненных, с густыми ресницами – прозрачных оленьих глаз на покрытом кровью и боевой раскраской лице. Де ла Вега отбросил саблю, опустился на колени и подложил руку раненому под затылок, осторожно поднимая его. Оленьи глаза закрылись, и с губ индейца сорвался протяжный стон. Капитан осмотрелся вокруг и понял, что они остались возле самого алтаря. Повинуясь порыву, он поднял раненого, собираясь взвалить его себе на плечо, но тот оказался намного легче, чем можно было ожидать. Капитан нес своего противника на руках, словно ребенка, обходя мешки с песком, камни, оружие и мертвые тела, которые не успели унести миссионеры, и наконец вышел из церкви на свет этого осеннего дня, который ему предстояло вспоминать всю свою жизнь.

– Он жив, падре, – возвестил де ла Вега, положив раненого на землю.

– Не в добрый час, капитан, потому что нам все равно придется его казнить, – ответил падре Мендоса, обмотавший рубаху вокруг головы наподобие тюрбана, чтобы остановить кровь из отрубленного уха.

Алехандро де ла Вега так никогда и не мог объяснить, почему, вместо того чтобы обезглавить врага, он отправился искать воду и тряпки, чтобы его умыть. С помощью одной индианки капитан разобрал черную гриву вождя и промыл длинную рану, которая от соприкосновения с водой вновь принялась сильно кровоточить. Алехандро ощупал череп индейца, проверяя, нет ли огнестрельных ран, но кость была не задета. На войне капитану доводилось видеть вещи намного хуже. Он взял одну из кривых иголок, предназначенных для сшивания матрасов, и конские волосы, которые падре Мендоса заранее намочил в текиле, и зашил рану. Затем он обмыл лицо вождя, черты которого оказались тонкими, а кожа светлой. Распоров кинжалом окровавленную тунику из волчьей шкуры, чтобы посмотреть, нет ли других ран, капитан издал крик ужаса.

– Это женщина! – испуганно воскликнул он. Тотчас явился падре Мендоса с остальными, и все они застыли, немые от изумления, взирая на девичью грудь воина.

– Теперь нам будет намного труднее убить ее, – выдохнул наконец священник.

Ее звали Тойпурния, и ей едва исполнилось двадцать лет. Воины разных племен последовали за этой женщиной потому, что ее всюду сопровождала слава. Ее матерью была Белая Сова, шаманка и целительница из одного индейского племени, жившего неподалеку от Сан-Габриэля, а отцом – моряк, дезертир с испанского корабля. Он прожил много лет среди индейцев и умер от пневмонии, когда его дочь была уже подростком. Тойпурния научилась от своего отца основам испанского языка, а от матери – распознавать лекарственные травы и чтить традиции своего народа. Она была необычным ребенком. Однажды, спустя несколько месяцев после рождения, мать, оставив спящую малютку под деревом, пошла помыться в реке. На поляну вышел волк, взял закутанный в шкуры сверток в зубы и поволок девочку в лес. Белая Сова без особой надежды несколько дней преследовала зверя, но не нашла своей дочери. К концу лета несчастная мать поседела, а все племя без устали искало девочку, пока не исчезла последняя надежда увидеть ее снова; тогда индейцы исполнили специальные ритуалы, чтобы направить погибшую в привольные равнины Великого Духа. Белая Сова отказалась участвовать в погребальных обрядах и продолжала осматривать окрестности, потому что нутром чувствовала: ее дочь жива. Однажды утром, в начале зимы, из снежной мглы возникло странное существо, истощенное и грязное, которое передвигалось на четвереньках, прижимаясь носом к земле. Это была пропавшая девочка, которая рычала, как собака, и пахла диким зверем. Ее назвали Тойпурния, что на языке племени означало Дочь Волка, и воспитывали как мужчину, обучая стрельбе из лука и владению копьем, потому что она вернулась из леса с непокорным нравом.

Обо всем этом Алехандро де ла Вега узнал из уст пленных индейцев, что оплакивали свои раны и унижение, запертые в бараках миссии. Падре Мендоса решил выпустить пленников, как только они придут в себя, поскольку не мог долго держать их взаперти, и надеялся, что без вождя они не будут представлять никакой опасности. Индейцы, без сомнения, заслуживали наказания, но плети только усилили бы их гнев. Падре не собирался обращать их в свою веру, поскольку не увидел ни в одном из них задатков христианина; священник не хотел, чтобы паршивые овцы портили его чистое стадо. От миссионера не укрылось, что юная Тойпурния околдовала капитана де ла Вегу, который искал любой предлог, чтобы спуститься в винный погреб, куда поместили пленницу. Падре Мендоса избрал это место в качестве темницы по двум причинам: чтобы пленницу можно было запереть на ключ и чтобы темнота дала Тойпурнии возможность поразмыслить над своими поступками. Индейцы уверяли, что их предводительница умеет превращаться в волка и может бежать из любой тюрьмы, и падре принял дополнительные меры предосторожности, крепко привязав ее кожаными веревками к грубым доскам, что служили ей койкой.

В течение нескольких дней девушка боролась за жизнь между забытьём и лихорадкой, а капитан де ла Вега поил ее с ложки молоком, вином и медом. Время от времени пленница просыпалась в полной темноте и думала, что ослепла, но иногда ей случалось открыть глаза при дрожащем пламени свечи, и тогда она видела лицо незнакомца, который звал ее по имени.

Неделей позже Тойпурния снова начала ходить при поддержке красавца капитана, который проигнорировал приказ падре Мендосы держать индианку связанной и в полной темноте. Она вспоминала испанский, которому учил ее отец, а он силился выучить несколько слов из языка индейцев. Когда падре Мендоса застал их держащимися за руки, он решил, что пленница вполне здорова и ее пора предать суду. Меньше всего на свете священнику хотелось казнить кого бы то ни было, он даже не знал, как это делается, но падре отвечал за безопасность миссии и своих неофитов; а эта женщина как-никак послужила причиной нескольких смертей. Он нехотя напомнил капитану, что в Испании наказанием за такой мятеж была гаррота, омерзительный способ казни, когда приговоренного душили железным обручем.

– Мы не в Испании, – ответил де ла Вега, содрогнувшись.

– Полагаю, капитан, ты согласишься, что, пока эта женщина жива, все мы в опасности, ведь она снова будет подстрекать племена к восстанию. Никакой гарроты, это было бы уж слишком, но, как ни жаль, мы должны ее повесить, другого выхода нет.

– Эта женщина метиска, падре, в ней течет испанская кровь. В вашей юрисдикции находятся только индейцы, но не она. Только губернатор Верхней Калифорнии может осудить ее, – отвечал капитан.

Падре Мендоса, для которого убийство ближнего было бы слишком тяжким грехом, немедленно ухватился за этот аргумент. Де ла Вега заявил, что лично отправится в Монтеррей, чтобы Педро Фахес решил судьбу Тойпурнии, и миссионер вздохнул с облегчением.

Алехандро де ла Вега доехал до Монтеррея куда быстрее, чем обычно требовалось верховому, ведь он хотел поскорее выполнить свой долг и к тому же был вынужден избегать восставших индейцев. Капитан ехал один, галопом, по дороге останавливаясь в миссиях, чтобы сменить коня и поспать несколько часов. Он не раз ездил этой дорогой и хорошо знал ее, но не уставал удивляться щедрой природе этих беспредельных лесов, множеству видов животных и птиц, сладким ручьям и источникам, белому песку на взморьях Тихого океана. Индейцев капитан не встретил: оставшись без вождя, они бесцельно блуждали по холмам. Де ла Вега решил, что, если предположения падре Мендосы верны и восставшие полностью утратили прежнюю решимость, им понадобятся годы, чтобы вновь подняться на борьбу.

Крепость Монтеррей, построенная на одинокой возвышенности, в семистах лигах от Мехико и на расстоянии в половину земного шара от Мадрида, была мрачным, как тюрьма, уродливым строением из камня и известняка, в котором размещался маленький гарнизон – единственная защита губернатора и его семьи. В этот день валил мокрый снег, волны с грохотом разбивались о скалы, а над ними кружили возбужденные чайки.

4
{"b":"1224","o":1}