ЛитМир - Электронная Библиотека

Калугин взял чистый лист бумаги, нарисовал шесть квадратов, написал: «Лимарев». От шести потом нарисовал кружок и написал в нем: «Славский». Соединил квадратики с кружком шестью линиями и поставил большой вопросительный знак,

Сколько времени потребуется, чтобы зачеркнуть его?

Неделя, месяц, год? А может быть, день. И так случается в его профессии. Но пока знак этот стоял.

Верил ли он, майор Калугин, Славскому? Трудно сказать. Как человек он даже тогда сочувствовал этому красивому, весьма неглупому парню, связавшемуся с дельцами. Но как офицер милиции не верил ему. Ни тогда на допросе, ни сегодня, в Зачатьевском. Слишком много приходило в этот кабинет людей, гоняющихся за сокровищами «мадам Петуховой», Слишком много.

Деньги развратили их. Легкие деньги. Без счета платимые торгашами и дельцами за старину.

Часы на сейфе щелкнули, как старый курок, и кабинет наполнил невероятной силы звон. Калугин вздрогнул от неожиданности и растерянно посмотрел на бронзовое чудо. Мускулистые мужчины старались на совесть, наполняя комнату медным грохотом.

Распахнулась дверь, и в кабинет влетел начальник отдела Борис Смолин.

— Что это у тебя, Игорь?

Полковник с изумлением посмотрел на часы.

— Чудо чудное, диво дивное.

— Откуда они?

— Вещдок по делу Сергунова.

— Так они же были сломаны.

— А Осипов у нас для чего?

— Умелец. Ему не в сыске работать, а часовщиком на Неглинке.

— Ну это ты, Борис, напрасно. Он паренек старательный.

— Слишком. Видимо, вчера он дежурил и починил этого монстра. Ну, как дела в особой группе?

— Кража лихая. Взяли Лимарева.

Смолин присвистнул.

— А еще что?

— Дальше мелочи. Ковку, плитку расписную, каминный экран. Главное — Лимарев.

— Ну-с, и какие у тебя суждения на этот счет, — Смолин встал, подошел к окну, забарабанил пальцами по стеклу.

— Свидетелем по делу проходит Славский.

— Сергей? Наш бородатый красавец?

— Да.

— Ты думаешь, он?

— Не исключаю.

— Не похоже. После освобождения окончил институт, работает, ни по каким делам не проходит.

— Знаешь, конь леченый, вор прощенный…

— Да, это так. Я помню, как он прикрывал Хомутова. Боялся. Мальчиков его боялся.

— Хомутов. А это же идея.

— Его же расстреляли?

— А мальчики?

— Уголовная шпана. Рыбы-прилипалы. Их профессия — разбойные нападения.

— Так, в Зачатьевском грабеж. Вульгарный грабеж.

— Тоже правильно, я не подумал.

— Понимаешь, целое выстраивается: Славский и мальчики Хомутова.

— А сбыт?

— Патрушев.

— Пожалуй, это можно использовать как версию. Но учти, Игорь, как одну из версий. А у тебя их должно быть минимум пять.

— Пока одна только. Хочу повидать Шейкмана.

— Куда проще. Пойди в Дом кино, он там в бильярдной крутится каждый день.

Двор Вадиму понравился. Хороший был двор. Настоящий старомосковский. Таких уже мало остается в городе. Приезжают крепкие ребята с кранами и бульдозерами. Разбивают клин-бабой видавшие виды дома. Выкорчевывают отвалами зелень. Площадку готовят. Для нового сверкающего стеклами архитектурного шедевра с разноцветными лоджиями. И стоит он на пустыре. Одиноко, как солдат на посту. Современный, сверкающий, удобный.

Но только не дом сломали веселые ребята-строители.

Они под корень выкорчевали кусок старой Москвы. Разрушили нравственный микроклимат. Разорвали десятилетиями налаженные человеческие связи…

Вадим рос в таком дворе. Зеленом, уютном. С десятками закоулков, удобных для мальчишеских игр, с сараями у забора, где жильцы дома, народ трудовой, устраивали мастерские. С волейбольной площадкой, которую для них, пацанов, построили взрослые.

Вернувшись из школы, бежал он на площадку, где дотемна резались в волейбол. Тогда не было призов типа «Кожаный мяч», спортклубов не было, соревнования были. Играли двор на двор, улица на улицу, выбирая чемпиона. Победители ехали в Парк культуры имени Горького, на негласное первенство Москвы. Многого тогда не было. Например, понятия «трудные подростки».

Во дворах были свои порядки, вернувшиеся с работы, стукавшие в домино взрослые внимательно следили за порядком во дворе. Великая сила двор.

А сейчас люди десятилетиями живут в новых домах красавцах, а своих соседей не знают.

Что и говорить, хороший был двор, и очень он понравился Вадиму. Жизнь в нем текла неспешная, летняя.

Сушилось белье на веревках, сидели у подъезда старушки.

Дом, в котором жил Силин, стоял в глубине. Крепкий дом, четырехэтажный, сложенный из добротного кирпича.

Вадим пошел к нему мимо песочниц, клумбы с цветами, под любопытными взглядами старушек. Он вошел в прохладный подъезд и понял, что ему опять не повезло. Квартира Силина находилась на последнем этаже. А пролеты были здоровые. Но ничего не поделаешь — идти надо.

Изменения формы общественной жизни никак не отразились на настенных надписях подъездов. Все те же извечные «Нина + Коля = любовь» и, конечно, сведение счетов, извечное выяснение, кто же из юных обитателей подъезда дурак.

Дверь двадцать шестой квартиры говорила о том, что в доме этом хозяина нет. Все двери на площадке были аккуратно обиты разноцветными кожзаменителями, некоторые даже простеганы золотистой проволокой и украшены похожими на солдатские пуговицы шляпками кнопок. Только из дверей квартиры Силина торчали клочья грязной ваты и разорванная мешковина. Номера не было. Просто кто-то на деревянной раме мелом написал: 26.

Вадим нажал кнопку звонка. Тихо. Он надавил сильнее. Звонок молчал. Тогда он постучал кулаком в филенку. Постоял, прислушался. В квартире кто-то был.

Вадим отчетливо слышал шум за дверью. Он повернулся спиной и ударил каблуком.

— Иду, иду, — послышался голос в глубине квартиры. Дверь распахнулась. На пороге стояла пожилая женщина с мокрым распаренным лицом. Она устало провела тыльной стороной ладони по мокрому лбу и спросила ровным, без интонаций голосом:

— Вы к кому?

— Силин Петр Семенович здесь живет?

Женщина посмотрела на Вадима и так же равнодушно спросила:

— А вы кто?

— Вы, видимо, его жена, Мария Петровна?

— Да.

Она даже не удивилась, откуда этот незнакомый человек знает ее имя.

— Вы, наверное, из милиции?

— Да.

— Проходите, — женщина устало посторонилась, открывая дорогу.

В квартире пахло стиральным порошком и мокрым бельем. Коридор был пуст, только на стене висел старенький велосипед без колес.

— Проходите в комнату.

В этой квартире поселилась нужда. Это было видно по табуреткам, заменяющим стулья, по мебели, которую кто-то, видимо, выкинул за ненадобностью, а она прижилась в этой квартире.

Но все же люди жили здесь хозяйственные. Комната была чистой, на шатком столе в стеклянной банке стояли желтые цветы, которые в изобилии растут на пустырях, названия их Вадим не помнил.

Хозяйка обмахнула тряпкой табуретку.

— Садитесь.

Она сама опустилась на стул, внимательно глядя на Вадима.

— Вы кто же будете?

— Я из Управления внутренних дел.

— Это как же, не из милиции, значит?

— Из милиции. Я работаю в уголовном розыске.

— В розыске, — Мария Петровна замолчала, осознавая незнакомое слово, — в розыске…

— Да, Мария Петровна, в уголовном розыске, — повторил Вадим, — фамилия моя Орлов, зовут Вадим Николаевич. — Он полез за удостоверением.

— Да не надо мне вашей книжечки, я в них ничего не понимаю. Я вам и так верю. Вы из-за мужа или сын чего натворил?

— Мне нужен ваш муж.

— Ну, слава Богу, а то я за Мишку, сына, душой извелась, вдруг, как отец, таким же станет. — Она провела рукой по глазам.

В комнате, залитой ярким солнечным светом, она уже не казалась пожилой. Просто нелегкая жизнь и заботы состарили ее.

«Ей не больше сорока пяти», — подумал Вадим.

— Что смотрите, старая? А какие мне года, — Силина улыбнулась печально, — мне тридцать девять всего. Всю жизнь мне этот алкаш поломал. Одна радость — сын. Вон, видите, телевизор собрал.

10
{"b":"12247","o":1}