ЛитМир - Электронная Библиотека

Они подошли к крыльцу, поднялись на террасу. Вернее, это была не терраса, а огромная застекленная комната, даже не комната, а зал. Вадиму по роду службы, да и просто так приходилось бывать на всяких дачах, но такую он видел впервые. Она поражала не размерами, а каким-то бессмысленным слиянием стилей. Современные полированные панели уживались рядом с бронзовыми старинными ручками и коваными фонарями начала века, в круглые современные окна вставлены потускневшие витражи, на которых замысловато переплетались обнаженные грудастые дамы, похожие на татуировку. Да и чего только не было в этом доме! Терраса была заставлена козетками, канапе, столами и столиками на тряских паучьих ножках, разномастными стульями. Все это скорее напоминало театральный реквизит для спектакля из непонятной жизни. В глубине дома послышался недовольный голос, заскрипели невидимые ступени. Дверь распахнулась, и на террасу почти выбежал человек среднего роста. Гладко прилизанные черные волосы разделял безукоризненный пробор, на нем был светлый, почти белый, костюм, темно-вишневая рубашка и яркий сине-желтый галстук.

– Я композитор Лесоковский, – сказал он, обводя глазами пришедших, – в чем дело? Что за намеки?

– Я старший следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры, советник юстиции первого класса Малюков, – представился Олег Леонидович, – вместе со мной приехали начальник отдела МУРа подполковник милиции Орлов, инспектор уголовного розыска лейтенант милиции Стрельцов и ваш участковый старший лейтенант милиции Акимов.

– В чем дело? Почему?.. – спросил Лесоковский без прежней уверенности.

– Я расследую дело об убийстве и ограблении музея, – продолжал Малюков. – Задержанный милицией гражданин Силин Петр Семенович показал, что продал вам изразцовую плитку и чугунное литье, похищенное в музее.

– Да как вы смеете! – Лесоковский топнул ботинком на необыкновенно высоком каблуке. – Как вы смеете! Я лауреат конкурса на лучшую эстрадную песню «Золотая лира», я награжден почетной грамотой Московской милиции, мне вручен знак…

– Поздравляю, – сказал Вадим.

– Что? – Лесоковский непонимающе поглядел на него.

– Поздравляю вас с этими высокими отличиями. Но нас интересуют вещи более земные. Изразцовый кафель и ковка.

– Вы думаете. – начал Лесоковский.

– Мы ничего не думаем, ваши действия подпадают под статью 208 УК РСФСР. То есть скупку заведомо краденого имущества.

– Я буду жаловаться, – в голосе Лесоковского не было прежней уверенности, – я член Союза композиторов, мои песни поет вся страна, на последнем телевизионном конкурсе.

– Я уже поздравил вас. Где плитка?

– Вы не имеете права!

– Имеем, – Малюков расстегнул молнию папки, – вот ознакомьтесь.

– Что это?

– Постановление прокурора о производстве обыска.

– Лариса! – слабо крикнул Лесоковский.

В дверях появилась жена.

– Лариса, ты слышишь!

– Вы согласны выдать незаконно приобретенные вещи? – еще раз спросил Вадим.

Лариса, дохнув дорогой косметикой, шагнула к нему.

– Как вы смеете так говорить с моим мужем? Да вы знаете, кто бывает в нашем доме? Вам работать надоело? Мы позвоним Петру Ивановичу.

– Все, – скомандовал Вадим, – Акимов, пригласите понятых.

– Вы не смеете позорить заслуженного человека! – взвизгнула Лариса. – Кто дал вам право?!

– Смею. А право мне дает Конституция.

– Что это? – внезапно сказал Лесоковский. – Что это? – повторил он с трагической актерской интонацией. – Приходят люди, те, кому посвящаю, о ком пишу свои песни, и оскорбляют художника.

– Перестаньте, – Малюков подошел к хозяину, – прекратите эту комедию. На основании статей 167 и 168 УПК я обязан произвести у вас обыск и выемку разыскиваемых нами предметов. Согласны ли вы добровольно предъявить их нам?

– Он согласен, – неожиданно резко сказала Лариса Федоровна. Она словно сняла со своего лица маску справедливого гнева. Глаза стали настороженными и колючими, около рта обозначились твердые складки.

– Ларик, – простонал Лесоковский, – как же так?..

– А так. Не хочешь позора, письма в Союз? Вас устроят в качестве понятых наша домработница и друг нашей дочери, гостящий у нас?

– У них есть документы? – спросил Малюков.

– Да. Пригласить их?

– Зовите.

Кафель и ковка лежали в сарае. Вернее, это был не сарай, а нечто среднее между гаражом и реставрационной мастерской. Вадим сразу же увидел кафель. Он был разложен на цементном полу и ярко переливался в солнечном свете, падающем из окна. Орлов наклонился, взял одну плитку. Улица, извозчик, пешеход. Картинка старой Москвы была написана со щемящей нежностью. Горбатая улочка убегала вниз, венчали ее покосившиеся фонари, и Вадиму показалось, что он видит за окнами домов незамысловатый быт, ушедший от нас навсегда. Он осторожно положил плитку, повернулся к Лесоковскому.

– Силину, пропойце деклассированному, простительно. Он украл от пьяной своей глупости. Но вы, художник, лауреат конкурсов… Вы-то как могли пойти на это?

– Вы хотите сказать, что я воровал? – взвизгнул композитор.

– Как вы смеете! – вмешалась Лариса Федоровна. – Как вам в голову могло прийти сравнивать моего мужа с вором и пьяницей?

– Он хуже. Силин не знал, что ворует. А ваш муж знал, что покупает. И если мне удастся доказать, что вы, гражданин Лесоковский, бывали в особняке Сухотина, вам придется отвечать как соучастнику.

– Спокойнее, Вадим Николаевич, – Малюков коснулся рукой его плеча, – спокойнее.

– Вы ответите, – гневно выдавила Лариса Федоровна, – ответите, это вам не бериевские времена.

Вадим посмотрел на ее перекошенное злобой лицо, на глаза, таящие предупреждение, и понял, что кляузы не избежать. Он вышел из сарая и закурил. Из сада дурманяще и горько пахло цветами. Такой запах обычно бывает в преддверии осени. Утро постепенно переходило в день, но он был таким же прозрачным и прохладным. Где-то за лесом прокричала электричка, и голос ее растаял над дачным поселком. В нескольких шагах стояла замысловатая скамейка. Как Лесоковский достал это литое металлическое чудо? Такие скамейки Вадиму приходилось видеть в далекой молодости в парках маленьких уральских городков. Обычно с обратной стороны спинки ставилось заводское клеймо и год выпуска. Вадим обошел скамейку, наклонился. Полусбитые временем буквы, морда какого-то зверя, видимо заводской знак. Интересно, сколько заломили перекупщики с композитора за это поржавевшее чудо? Старина – это модно. Более того, это выгодно. Старый столик или этажерка, десятилетиями пылившиеся в чуланах и темных углах квартир, стали модными и поэтому сделались предметом наживы.

Орлов знал настоящих коллекционеров. Ценителей и знатоков старинного искусства. Эти люди вносили свой вклад в создание монографий о старинном портрете, находили исчезнувшие иконы, сохраняли от уничтожения мебель редчайшей красоты.

Когда-то старинную мебель просто выбрасывали на пустыри. Ее место в квартирах занимали блестевшие лаком современные гарнитуры. Ковры стали немодны, их заменили безликие паласы. И вот новый, неожиданный зигзаг моды, и появляются «ценители» типа Лесоковского.

Из сарая вышел Малюков в полном сиянии прокурорского мундира.

– Ну что? – спросил Вадим.

– Изъяли и задокументировали. Сейчас допрошу его, и поедем.

– Слушай, Олег, я тебе здесь не нужен больше?

– Уехать хочешь?

– Да. Дел много.

– Хорошо. Только машину вышли сразу обратно.

– Конечно. У меня к тебе просьба, Олег. Закрепи его показания насчет особняка Сухотина.

– Невзлюбил ты великого композитора.

– Есть немного. Нашакалил, где мог, фонарей, скамеек, ручек.

– А презумпция невиновности? Как с ней быть?

– Да брось ты, Олег.

– Что-то ты мне не нравишься сегодня, Вадим. Дерганый какой-то, странный. Что случилось?

– Не знаю еще. Но что-то случиться должно.

Орлов пересказал Олегу вчерашний странный случай.

– Интересно. – Малюков внимательно посмотрел на Вадима. – Утечку информации из отдела исключаешь?

21
{"b":"12247","o":1}