ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Лицо индейца выражало энергию и непреклонную волю; видно было, что он пришел к какому-то решению, жестокому и, может быть, даже отчаянному.

Что предпринять, он и сам пока еще не знал. Но ему было известно, что итальянец и его сообщники назначили встречу на это утро, и он твердо решил изменить ход событий, прежде чем встреча состоится.

Да, конечно, у него была только одна жизнь. Но ловкость, сила и храбрость его были так велики, что эта одна жизнь стоила многих. После того, как Алваро обещал исполнить его просьбу, индеец был спокоен за будущее — численность врагов его теперь не пугала. Пусть даже он, Пери, погибнет — на долю кавальейро достанется не так уж много хлопот.

Выйдя из хижины, Пери направился в сад. Сидя на звериной шкуре, постеленной прямо на траве, Сесилия играла со своей любимой голубкой. Она подставляла губы для поцелуя, и птица прикасалась к ним своим тонким клювом.

Лицо девушки было задумчиво. Вместо обычного веселого выражения на нем лежала печать тихой грусти.

— Ты сердита на Пери, сеньора?

— Нет, — ответила Сесилия, посмотрев на него своими большими голубыми глазами. — Но ты не захотел исполнить мою просьбу. Вот твоей сеньоре и стало грустно.

Она говорила правду со всем простодушием невинности. Вечером, уходя к себе, раздосадованная отказом Пери, она действительно сердилась.

Воспитанная своей матерью в духе самого ревностного благочестия, Сесилия не разделяла ее предрассудков, ибо дон Антонио де Марис, будучи человеком умным, старался, чтобы дети их не перенимали. Но в душе Сесилия была настоящей христианкой. Ее очень огорчала мысль, что Пери, ос верному и любимому другу, не суждено избежать мук ада и узнать доброго и милосердного бога, которому она привыкла молиться.

Сесилия знала, что и мать ее, и многие другие презирают индейца за то, что он язычник. Из благодарности она хотела возвысить своего любимца, заставить всех его уважать.

Вот почему отказ Пери так ее опечалил. Она была благодарна Пери, спасшему ее от стольких опасностей, и хотела отплатить ему тем же: спасти его душу.

В эту минуту уныния взгляд ее упал на висевшую над комодом гитару, и ей захотелось петь. До чего же вдохновляюще действует па пас грусть! Потребность ли это излить своп чувства? Или музыка, как и поэзия, обладает свойством смягчить страдания? Но всякий, кого снедает печаль, всегда находит в песне великое утешение.

Девушка взяла несколько аккордов, припоминая слова песен и романсов, которым ее в детстве учила мать. И первое, что ей пришло тогда в голову, была старинная баллада, которую мы уже знаем. Она чем-то подходила к ее настроению, но чем именно, девушка не могла попять сама.

Окончив петь, она подняла кинутый ею на пол цветок Пери, воткнула его в волосы и, прочтя вечернюю молитву, спокойно уснула. Вся ее досада растаяла; она засыпала с чувством признательности к другу, который этим утром еще раз спас ей жизнь. Вскоре на ее прелестном лице заиграла улыбка, и казалось, что это душа порхает вкруг приоткрытых губ, пока глаза сомкнуты сном.

Услышав ответ Сесилии, индеец почувствовал, что первый раз в жизни он действительно огорчил свою сеньору.

— Ты не поняла, что хотел сказать Пери, сеньора. Пери просил, чтобы ты позволила ему жить, как он жил раньше. Только потому, что ему это нужно, чтобы спасти тебя.

— Как так? Я не понимаю!

— Пока Пери язычник, он первый среди своих, у него один закон, одна вера — его сеньора. Сделайся Пери христианином, он будет самым последним из всех: он будет рабом и не сможет защищать тебя.

— Рабом? Нет! Другом! Клянусь тебе в этом! — живо воскликнула девушка.

Индеец улыбнулся.

— Когда Пери будет христианином и кто-нибудь осмелится тебя обидеть, Пери не сможет его убить — твой бог учит: человек не должен убивать человека. А пока Пери — язычник, он никого не пощадит: кто обидит его сеньору, тот — его враг и должен умереть!

Бледная от волнения, Сесилия смотрела на индейца и дивилась не столько его безграничной преданности, сколько всему ходу его мысли: она не знала о разговоре, который у пего накануне был с кавальейро.

— Пери ослушался твоего приказа только ради тебя. Когда ты будешь в безопасности, он станет перед тобой на колени и поцелует крест, что ты ему дашь. Не сердись!

— Господи! — пробормотала Сесилия, поднимая глаза к небу. — Может ли быть, чтобы такая безмерная преданность не была внушена тобою!

Ее прекрасное лицо сияло безмятежной радостью.

— Я знала, что ты мне не откажешь. Больше мне ничего не нужно — я подожду. Только помни, когда ты станешь христианином, твоя сеньора будет еще больше тебя ценить.

— Ты больше не грустишь?

— Нет, теперь я очень довольна!

— Пери хочет что-то у тебя попросить.

— Говори: что?

— Пери хочет, чтобы ты начертила ему на бумаге.

— Начертила на бумаге?

— Да, как сегодня начертил твой отец.

— А, ты хочешь, чтобы я что-то написала?

— Да.

— А что?

— Пери скажет.

— Сейчас.

Девушка побежала к столику и, взяв лист бумаги и перо, сделала Пери знак, чтобы он подошел к ней.

Она чувствовала, что должна исполнить желание индейца, как и он исполнял ее малейший каприз.

— Ну, говори, что писать.

— Алваро от Пери, — сказал индеец.

— Письмо к сеньору Алваро? — смутившись, спросила девушка.

— Да, к нему.

— А что ты хочешь ему сказать?

— Пиши.

Девушка написала обращение, а потом, по просьбе Пери, проставила на бумаге имена Лоредано и его двух сообщников.

— А теперь, — сказал индеец, — запечатай.

Сесилия запечатала письмо.

— Отдай его вечером, раньше не надо.

— Но что это значит? — в недоумении спросила Сесилия.

— Он сам тебе скажет.

— Но я не…

Девушка покраснела: она чуть было не сказала, что не станет говорить с кавальейро, но потом передумала. Зачем посвящать Пери в то, что случилось? Она понимала, что если индеец узнает о вчерашнем, он возненавидит и Изабелл и Алваро только за то, что они невольно огорчили его сеньору.

Пока Сесилия пыталась побороть смущение, Пери смотрел на нее сверкающими глазами. Могла ли она догадаться, что взглядом этим он прощается с ней навсегда?

Она и не подозревала, какой отчаянный план созрел у индейца, решившего истребить всех врагов дома.

В эту минуту в комнату сестры явился дон Диего. Он пришел проститься.

Покинув Сесилию, Пери направился к лестнице и наткнулся на ту же стражу, которая потом преградила дорогу Руи Соэйро.

— Стой! — воскликнули часовые, скрестив шпаги.

Индеец презрительно пожал плечами и, не дав обоим опомниться, скользнул под их скрещенные шпаги и сбежал с лестницы. Он ушел в лес, еще раз проверил, заряжен ли клавии, и стал ждать. Прошло довольно много времени. Наконец вдали он увидел четверых всадников.

Пери ничего не мог понять. Ясно было одно: план его не удался.

Он отправился искать Алваро.

Кавальейро рассказал ему, что воспользовался отъездом дона Диего в Рио-де-Жанейро для того, чтобы избавиться от итальянца без шума и скандала. Тогда, в свою очередь, индеец поделился с ним тем, что слышал в кактусовых зарослях, и рассказал о своем плане убить этим утром троих авентурейро, а также о письме, написанном, по его просьбе, Сесилией, чтобы, в случае если он, Пери, погибнет, кавальейро знал имена предателей.

Алваро все еще отказывался верить, что итальянец так подл.

— Теперь, — закончил Пери, — надо удалить и двух других. Если они останутся, первый может вернуться.

— Не посмеет, — сказал кавальейро.

— Пери не ошибается! Прикажи, чтобы двое других убрались.

— Не волнуйся. Я поговорю с доном Антонио де Марисом.

Остаток дня прошел спокойно. Но в дом этот, вчера еще такой веселый и счастливый, вошла печаль. Огорчение, вызванное отъездом дона Диего, безотчетный страх, который всегда сопутствует приближающейся беде, и ужас при мысли о нападении индейцев — все эти чувства охватили обитателей «Пакекера».

44
{"b":"1225","o":1}