ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Трирема» остановилась у входа в главное здание Эсквилинской больницы.

Портик с колоннами из розового мрамора, фронтон с излишне вычурным барельефом, – здание больше напоминало храм. В полукруглом атрии в глубоких нишах застыли мраморные статуи главных медиков Эсквилинской больницы. Мозаика на полу изображала цветущий луг, в зеленой траве пестрели колокольчики и ромашки. Шаги в атрии отдавались эхом, и все невольно понижали голоса, будто боялись разгневать бронзового Эскулапа, что расположился на гранитном постаменте возле бассейна с прозрачной водой.

С обитой кожей скамьи им навстречу поднялась Вилда. Этого еще не хватало! Она шагнула к Веру, и в первое мгновение гладиатору показалось, что в руке у нее нож. Потом он понял, что это всего лишь фотоаппарат.

– Ну, как ты себя чувствуешь, Вер? – Вилда нацелила фотоаппарат в лицо гладиатору. – Приятно быть убийцей? Ах, здесь еще и благородный Элий. Сиятельный, ты теперь можешь поделиться с другом своими переживаниями. Ведь и сам ты убивал, не так ли?

– К чему отвечать, – пожал плечами Элий, – если ты исказишь мои слова. Так сочини ответ.

– Гладиатор живет на арене. А все остальное – сон. Ты не скучаешь по арене, Элий?

– Теперь ты реже пишешь обо мне, Вилда. Это меня радует.

Вер понял, что Элий специально отвечает репортерше, чтобы перевести ее внимание на себя, и избавить Вера от докучливых вопросов. Элий думает, что ему, Веру, сейчас тяжело говорить. А Вилда при виде Элия обо всем позабыла. Она, как старый охотничий пес, вцепилась в добычу, и с наслаждением ее рвет:

– Зачем ты пришел? Чтобы навестить Варрона?

– Да, мы направляемся в морг, – кивнул Элий. – Поинтересуемся, достаточно ли холода в морозильнике, и удобно ли нашему другу лежать на металлическом столе патологоанатома.

– Тебе не жаль Варрона, ты бесчувственен! – возмутилась репортерша.

– Умирать так, как умер Варрон, легко, поверь мне. У меня в этом опыт.

Элий говорил эти слова не для Вилды, а для Вера. А репортерша в восторге, знай, строчит в записную книжку.

– Элий, все говорят, что у тебя на правой ноге протез.

– Да у меня и душа искусственная, разве ты не замечала?

Отвечая на вопросы, Элий постепенно отступал к дверям подъемника и увлекал за собой Вера. Едва двери распахнулись, как друзья заскочили внутрь, а Вилда осталась в атрии. Но Вилда, кажется, удовлетворилась полученными ответами и больше их не преследовала. Друзья вышли на третьем этаже. Длинная открытая галерея проходила вдоль всего корпуса. Слева шли двери в палаты больных. Друзья отыскали нужный номер и вошли в маленькую одиночную палату без окон. Матовые светильники на стенах, в центре палаты узкое ложе, застланное зелеными простынями. Приборы были выключены, а под простыней кто-то лежал.

– Летиция, – позвал Элий, но лежавшая на кровати не откликнулась.

Вер подумал, что для девочки спящая великовата.

– Летиция Кар…

На зеленой простыне расплывалось темное пятно. Элий сдернул простыню. Девушка смотрела в потолок застывшими темно-карими глазами. Точно такие же глаза были у Варрона там, на песке в Колизее. Черная полоса на шее, а подушка красна от крови. Они опоздали.

«Девчонка некрасива. И совсем не похожа на Сервилию», – разочарованно подумал Вер, как будто красота жертвы могла что-то значить.

Гладиатор открыл дверь и позвал на помощь. Проходящая мимо женщина в зеленой тунике бросилась в палату. Судя по нашивке на рукаве, она принадлежала ко второй центурии младших медиков Эсквилинской больницы.

– Летицию Кар убили, – сообщил Вер.

Медичка оттолкнула его и склонилась над девушкой. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ни один служитель Эскулапа не в состоянии здесь помочь.

– Ты ошибся. – Женщина закрыла простыней лицо убитой.

– Разве она не мертва? – удивился гладиатор.

– Убитая не Летиция Кар. Эта девушка поступила к нам час назад в стабильном состоянии. Я должна предупредить вигилов…

Но Элий схватил ее за локоть и остановил:

– Я – сенатор Элий Мессий Деций, это дело государственной важности. Где теперь Летиция Кар?

Сенаторское звание Элия произвело на медичку должное впечатление. Но девушка мало что могла рассказать. Днем Летиция Кар пришла в сознание, при этом она выглядела так, будто никогда и не была больна – соскочила с постели и даже пыталась выйти погулять в перистиль. Ничего подобного в Эсквилинской больнице еще не видывали! Сервилия с утра находилась в палате, как будто ожидала подобного чуда. За Летицией вскоре прибыла медицинская машина, и девочку отправили неизвестно куда. Летицию сопровождал медик в тунике и брюках с узкой пурпурной полосой. Кассий? Веру почудилось, что медичка намекает именно на него. Кассий дежурил в Колизее, а потом повез тело Варрона в морг. Разумеется, после этого он мог заняться отправкой Летиции.

– Похоже, здесь нам больше нечего делать, – вздохнул Вер.

Он уже шагнул к двери, когда Элий остановил его.

– Там что-то лежит около кровати. Подними, – прошептал сенатор одними губами. – У меня что-то с ногой, – сказал громко.

Гладиатор нагнулся, делая вид, что осматривает больную ногу Элия. Возле ножки кровати лежала детская булла [60]. Шнурок был порван. Видимо, Летиция так торопилась, убегая, что не обратила внимания на потерю амулета.

– Может, я тебе помогу? – поспешно предложила женщина в зеленом и уже сделала движение нагнуться.

– Не надо, – отстранил ее Вер. – Это скорее дело сапожника. Сломалась подошва.

– Я всегда говорил, что третья центурия шьет отвратительную обувь. Хотя они получают деньги из казны за обслуживание инвалидов, – нахмурил брови Элий.

Когда они вышли на галерею, Вер отдал Элию найденную буллу.

– Зачем было убивать девочку? – прошептал Элий, прижимая золотой амулет к груди, проверял, хранит ли тот связь с хозяйкой или нет.

– Ты ожидаешь новых событий? – спросил Юний Вер.

– Пока падают только листья. Но скоро начнут валиться деревья, – ответил сенатор известной поговоркой.

– Надо помочь девочке, – произнес Вер с неожиданной горячностью. – Я исполнил для нее желание на арене. Этого мало. Там я играл в смертельную игру, но теперь все иначе. Я должен спасти ее, а не играть. Разве ты не чувствуешь, как она хочет жить? Ты сам говорил, что любой ребенок имеет право на жизнь…

Вер замолчал. Понял: он хочет спасти Летицию, потому что этого хочет Элий. Неужели он не способен желать и действовать сам? Именно он, Вер!

– Но ее смерть для кого-то значит очень много, – напомнил сенатор.

– Знаю. Но мне на это плевать. Кстати, у тебя в самом деле сломалась подошва. Потому ты и хромаешь сильнее обычного, – сказал Вер. – И неужели ты шьешь кальцеи в третьей центурии? Ни один сенатор туда не заглядывает.

– Именно поэтому там шьют такие отвратительные кальцеи и сандалии.

X

Марция сидела в мастерской и пила разбавленное водой фалернское вино. Глиняная, грубая чаша, покрытая красной глазурью. Ее собственная работа. Элий всегда пил из прозрачного кубка с ажурной сетью узора из зеленого стекла; старинного кубка, которому более тысячи лет. Они с Элием различны, как их чаши: он – тончайшее стекло, которое может разбиться от неловкого прикосновения. Она – грубая глина. Но точно так же бьется. Марции нравилось подчеркивать их несходство. Если ей хотелось кричать, она кричала громко, до визга. Если что-то ее бесило, она била посуду и кидала вещи, хотя нетрудно было сдержаться. Но она нарочно закатывала истерики, потому что Элий бывал сдержан. Он говорил тихо, даже если голос его дрожал от отчаяния. Если они станут похожими друг на друга, их любовь исчезнет так же мгновенно, как родилась. Марция дважды разбивала незаконченный бюст Элия не потому, что мрамор оказывался окончательно загубленным, а потому, что на нее накатывал очередной приступ ярости.

Третий бюст был завершен почти чудом. Когда он, уже готовый, был водружен на постамент, Марцию охватило желание немедленно расколотить мраморную голову своего возлюбленного. Она спешно выскочила из мастерской. «Скульптор всю жизнь борется с несовершенством. Достигнув совершенства, он погибает», – любил повторять ее учитель Манлий. Ни одну скульптуру Манлий так и не закончил. Боялся, что какая-нибудь из его работ окажется совершенной. Чтобы прокормиться, он брал на обучение учеников или изготавливал саркофаги, украшенные великолепными барельефами. Мраморные фрукты и цветы хотелось немедленно сорвать, лошадей запрячь в колесницы, а на алтарь бросить зерна фимиама. Но гладкий мраморный медальон, предназначенный для профиля будущего владельца, разрушал иллюзию совершенства. И резец безвестного подмастерья в далекой Антиохии или Кельне наскоро вырезал лицо умершего. Манлия называли живым богом Афродисия [61]. Богом, который ничего не может довести до конца.

вернуться

60

Булла – охранный золотой амулет, ребенок носил буллу до 14–15 лет.

вернуться

61

Афродисий – город на территории современной Турции. В древности был известен своим сортом мрамора удивительного голубоватого оттенка и своими скульпторами.

18
{"b":"1254","o":1}