ЛитМир - Электронная Библиотека

— Не знаю, — сказал я.

И это была правда. Ведь я действительно не знал.

— Мне его жаль, — сказала она вдруг. Я понял, о ком она говорит.

— Почему ты уверена, что это он, а не она?

— Считается, что мужчины надежнее женщин. Хотя так считают только сами мужчины. И, кроме того… — Мари замолчала.

Я прикоснулся к ее руке.

— Что кроме того?

— Кроме того, было бы слишком жестоко брать девочку. Ведь пока идет эксперимент, ее лишают возможности иметь детей. И скорее всего, чем бы он ни закончился, у нее никогда не будет ребенка.

«Какое отношение жалость имеет к эксперименту?» — вспомнил я фразу из дневника. А вслух спросил:

— А почему это можно делать с мальчиком?

— Мальчика тоже жаль. Но это не то.

Я приподнялся на локте. Мне хотелось увидеть Мари, но эта чернильная тьма была непроницаема. И я только представлял себе ее лицо.

— Хорошо, пусть это будет мальчик. Парень. Но почему ты жалеешь его? Ведь если эксперимент удастся, он будет жить гораздо дольше нас.

— Я это понимаю, — ответила Мари. — Но разве такая жизнь кому-нибудь нужна?

— Тогда их эксперимент бесполезен, — сказал я.

— Почему? — в ее голосе послышалось удивление.

— Потому что ты жалеешь его. А жалость всегда направлена сверху вниз.

— Что значит «сверху вниз»?

— Невозможно жалеть того, кто лучше тебя. Жалость — это когда чувствуют: мне в чем-то лучше, чем тебе. Я умнее, здоровее, удачливее тебя. И мне с высоты моего превосходства тебя жаль.

— Да, мне лучше, чем ему, — согласилась Мари.

— Значит, для тебя важнее не то, сколько ты живешь, а как. И наверное, для многих людей тоже. А если так, то эксперимент бесполезен. Даже если люди станут жить дольше, они не станут от этого счастливее.

— Наверное, ты прав, — сказала Мари. — Но иногда очень хочется, чтобы жизнь не была такой короткой.

«Да, — подумал я, — действительно, так хочется пожить подольше»

— А что важно для тебя? — спросила она после короткой паузы.

— Чтобы ты была со мной, — ответил я. — Иди сюда.

Глава двенадцатая

Конечно же, о дневнике надо было рассказать раньше. Я все тянул, ждал удачного момента, не хотел заводить длинный разговор, и теперь получалось как-то совсем неудобно. Будто я хотел скрыть от Мари свое открытие. А ведь ничего подобного у меня и в мыслях не было. Но как за полчаса пересказать содержимое этой толстой тетради? А заодно и свои выводы, подозрения, надежды. Такие невеселые мысли бродили у меня в голове, когда однажды вечером я извлек дневник из стола и стал его перечитывать.

Читать не хотелось. Слишком далеки стали в последнее время события, описанные предыдущим Пятым. Я вяло переворачивал страницы. Просмотреть этот манускрипт, конечно, надо. Большинство подробностей стерлось из памяти, унесенные новыми переживаниями, а Мари, несомненно, будет любопытно узнать, и что, и где, и как… А разговариваем мы нечасто, в письмах об этом писать нельзя, выносить дневник из комнаты — это вообще безумие. Вот и получается, что надо сидеть и, сдерживая зевоту, в очередной раз читать это творение. Мужественно одолев половину тетради, я шлепнул ее на стол и, заложив руки за голову, откинулся на стуле.

Мощный мужик был этот Шеналь. Почему «был»? Есть. У него еще вся жизнь впереди. Ну, вся не вся, а лет пятьдесят еще осталось в запасе. И если в том мире он будет с такой же энергией браться за дела, как в этом, то, наверное, я о нем еще услышу. Что он тут только не делал! Казалось бы — сиди и не тужи, отдыхай, зарабатывай капитал. А вот ему не сиделось. Он и календарь вел (зачем?), и дневник строчил, и над экспериментом размышлял, и с Катру подружился. Ну и, конечно, книги писал. Это его главное достижение. Я вот не смог. Хотя я журналист, а он физик. И все-таки ему удалось в этих условиях создавать шедевры, а мне — нет. Ирония судьбы. Жаль, рано он ушел. Написал бы еще десяток приличных книг, а то, кроме его произведений, тут и читать нечего. Библиотека ломится от книг, но их только в качестве снотворного можно использовать. Или, в крайнем случае, как подставки. Вот если бы он согласился писать, когда его попросили… Конечно, Николь лицемерит. «Не заинтересован в деньгах, неинтересно зарабатывать на жизнь…» Сказала бы прямо — мало предложили. Вот столько считали нужным потратить, а больше ни сантима. Дали бы половину того, что дают за участие в эксперименте, так быстро бы разбудили в нем интерес к презренным деньгам. Тем более что эти книги писать ему нравилось. Это я точно знаю. По-моему, он даже в дневнике упоминал о том, что не против подзаработать на этом. Где-то в середине. Или ближе к концу?

Я лениво протянул руку за дневником. Нет, не здесь. И не здесь… Вроде это было после вырванных страниц… Тут? Нет, и не здесь… Ладно, какая разница, где-то он об этом писал. А, вот этот абзац. Да это почти самый конец. За три страницы до оборванной строчки. Кстати, почему он ее не дописал?

«…По дороге буду писать книги от имени Пятого. Гонорары будут, наверное, приличные». Вот! Что я вам говорил? Все на свете имеет цену. «…Впрочем, гонорары в данном случае не самое главное». Ну-ка, ну-ка… «…Слишком много идей накопилось за это время. Жаль, если они так и не будут реализованы». Что?! «…„Поиск“ и „Четвертый вопрос“ надо обязательно написать».

Я захлопнул дневник. Снова эта чертова тетрадь переворачивала все с ног на голову. Так он хотел писать? Даже не из-за денег? Просто хотел, и все? А когда его об этом попросили и пообещали кучу денег в придачу, он отказался? И даже не счел нужным поделиться своими идеями? Предпочел, чтобы они навсегда остались нереализованными? Что-то тут не так. Дневник не дописан. Страницы вырваны. Волевой и талантливый человек, который привык осуществлять свои идеи, вдруг неожиданно, наперекор своим планам отказывается от этого. Что-то они тут темнят. Ох, темнят. Надо будет разобраться с этим. Хорошо подумать и разобраться. Прямо завтра с утра. Нет, с утра надо идти к Ададу. Сдавать очередную порцию крови. И зачем она только им понадобилась? Как будто нельзя брать ее только у Зрителя. Кровь! Я резко выпрямился на стуле. Теперь все стало на свои места.

Мари отнеслась к моему рассказу спокойно. «Должен же эксперимент прийти к какому-то итогу, — сказала она. — И вполне логично, что они этот итог скрывают. Я бы тоже так делала». Но мои новые выводы она встретила иронично. «Неправдоподобно, — гласил ее вердикт. — Хорошо для фильма, но слишком жутко для реальной жизни». Однако меня было не так легко переубедить. Каждый аргумент я продумал не один раз. И теперь именно новые выводы представлялись мне более правдоподобными. Реальная жизнь порой бывает страшнее любых фильмов. И хотя Мари с легкой иронией отбрасывала мои предложения, я не сдавался.

— Хотя бы согласись с тем, что это предположение позволяет объяснить все.

— Что «все»?

— Все. И несоответствия между дневником и тем, что сказала мне Луазо. И постоянные анализы. И энцефалограммы. И то, что дневник оборван на полуслове. И многое другое. Все факты. От первого до последнего.

Мари поджала ноги и, усевшись в кресле по-турецки, лукаво взглянула на меня.

— Ты сгущаешь краски. Все эти факты могут быть отлично объяснены без твоей мрачной теории. Хочешь, ты будешь называть факт, а я буду рассказывать тебе, чем он вызван.

Она веселилась и не собиралась скрывать этого. Было очевидно, что она считает этот разговор не более чем забавным умственным упражнением. Глядя на нее, я ощущал себя Кассандрой, беседующей с жизнерадостными жителями Трои. Стоит яркий солнечный день, голубеет бездонное небо, весело щебечут птицы, и легкомысленным троянцам не хочется думать о грозящей им опасности. Стены Трои крепки и надежны, стрел у них много, провианта достаточно, и сама могущественная Афродита стоит за них. Что там каркает эта безумная девка? И только Кассандра видит смерть, реющую над обреченным городом. Перед ее глазами — трупы, кровь, неистовые враги, разящие направо и налево. Но когда она говорит об этом грядущем ужасе, ей никто не верит. Горожане сохраняют свою жизнерадостность.

45
{"b":"1275","o":1}