ЛитМир - Электронная Библиотека

Моя жизнерадостность пропала в тот вечер, когда, напряженно думая, я собирал воедино разрозненные детали. Я извлекал их отовсюду: с безмолвных страниц дневника, из своих воспоминаний, из окружавшей меня повседневной действительности. И, мысленно раскладывая их, я с ужасом обнаруживал, как точно они прилегают одна к другой. Да, у меня не было веских доказательств своей правоты, но точно так же не было ни одной мелочи, которая опровергала бы эту новую и жуткую в своей убедительности теорию. И уже один этот факт заставлял меня подозревать, что за этими весело размалеванными стенами таится неведомая опасность. Я чувствовал, что над нами нависает смутная, темная угроза. Но пока что я был в одиночестве.

— Рыцарь отказывается принять вызов? — поинтересовалась Мари.

— Рыцарь принимает вызов, — мрачно ответил я, — но опасается, что дама пожалеет о своем легкомысленном поступке.

— Не пытайтесь запугать бедную даму. Итак, приступим. Ты утверждаешь, что никакого подопытного не существует, эксперимент проводится над ничего не подозревающими актерами, а образ Зрителя — это просто идеальный способ держать их в рамках эксперимента. При этом ты не имеешь ни малейшего представления о сути того эксперимента, который проводится над всеми нами. Правильно?

— Почти, — ответил я. — Я по-прежнему допускаю, что эксперимент ведется над Зрителем и что актерам ничего не грозит. Но я считаю, что существует большая вероятность того, что… в общем, того, что ты только что описала.

— Уточнение принято, — благосклонно сказала Мари. — Я же утверждаю, что у тебя нет никаких серьезных оснований для подобных выводов, и берусь тебе сейчас это доказать. Слово за вами, мсье. Каков ваш первый аргумент?

Обстановка начинала напоминать экзамен Катру, но здесь я чувствовал себя гораздо увереннее.

— Если верить записи в дневнике, после истечения контракта Шеналь собирался писать книги от имени Пятого. Причем он придавал значение как самому процессу, так и гонорарам. Однако, согласно Луазо, он не только не сделал этого по собственному почину, но и отказал им, когда они просили его написать книгу и обещали хорошо заплатить.

— И каков твой вывод?

— Луазо врет. Шеналь никогда не вышел отсюда — или вышел в таком состоянии, в котором книги писать невозможно.

— Не принимается. Твой предшественник благополучно вышел отсюда, получил больше денег, чем он может потратить за всю жизнь, встретил свою старую любовь, обнаружил, что она по-прежнему питает к нему теплые чувства, и понял, что есть вещи гораздо более важные и интересные, чем написание бесполезных книг.

— Хорошо, — согласился я. — Твоя версия не хуже.

Мари не удовлетворил такой ответ.

— Моя версия лучше, потому что она гораздо правдоподобнее. Что еще?

— Дневник оборван на полуслове. Несколько страниц вырвано.

— Вывод?

— Что-то произошло в тот вечер. Шеналь успел только вырвать особо опасные страницы и кинуть дневник за стол. Может, за ним пришли. А может, пустили газ.

Мари сделала страшные глаза:

— И, теряя сознание, он пытался скрыть свои записи?

— Да.

— А что он сделал с вырванными страницами? Теряя сознание, съел?

Я промолчал.

— Драматично, но маловероятно, — подытожила моя экзекуторша. — Дневник он, конечно, бросил за стол. Но вовсе не потому, что почувствовал опасность. Просто он понимал, что вынести тетрадь ему не удастся, и не нашел ничего лучшего, чем спрятать ее в комнате. Ну, а страницы он вырвал задолго до этого. Чем-то они ему не понравились. Или наоборот — там были записаны какие-то особо удачные формулы или стихи, и он забрал их с собой.

— А почему он оборвал запись?

— Потому что, как некто справедливо заметил, за ним пришли. Ну, не совсем пришли, а просто сказали, что пора выходить. Вот он и вышел. Похоже на правду?

— Похоже, — согласился я.

— Два — ноль, — сказала Мари. — Что дальше?

— Дальше кровь, энцефалограммы и прочие анализы.

— И что тебя в них тревожит?

— То, что их регулярно делают всем актерам. Если эксперимент проводится только над одним человеком, зачем нужен этот спектакль?

— Затем, чтобы скрывать этого человека от всех остальных. Нельзя же проверять только одного.

— Это понятно. Разумеется, ходить на эти процедуры надо всем. Но зачем же делать настоящий анализ мне или тебе?

— А-а, крови жалко? — сощурилась Мари. — Значит, бедного мальчика можно колоть, а тебя нельзя?

— Да при чем тут это, — сказал я, стараясь не раздражаться.

— Ни при чем, — согласилась она. — И твои подозрения тут тоже ни при чем. Понятно, что анализы делают всем без исключения для того, чтобы даже сами врачи не знали, кто такой подопытный.

— Ты не находишь, что это звучит несколько натянуто? — поинтересовался я.

— Не нахожу, — отрезала Мари.

Она явно наслаждалась происходящим. Игравшая на ее губах улыбка говорила о том, что я не смог поселить в ней и тени подозрения. Я вздохнул.

— Ну, если даже это не кажется тебе подозрительным, то остальные доводы ты вообще проигнорируешь.

— Возможно, — согласилась она. — Но ты попробуй. Или благородный рыцарь просит пощады?

— Еще нет, — ответил я. — Что ты скажешь о том, что кричал свихнувшийся Шинав?

— Ничего, кроме того, что я ему искренне сочувствую.

— Неужели все эти крики «он обычный, а я нет», «и ты не будешь обычным» не вызывают у тебя никаких подозрений?

— Если бы крики психически ненормальных людей вызывали у меня подозрения, то в Париже я бы тряслась от страха, прочитав любую бульварную газетку. Они все пророчили или конец света послезавтра в три часа, или повальное изнасилование инопланетянами.

— Но сейчас-то мы не в Париже.

— А ты уверен? — лукаво спросила она.

— Хорошо, — сказал я. — Оставим в покое Шинава. Хотя к нему мы еще вернемся. Помнишь, давным-давно мы все встречались со своими предшественниками? Еще до первого экзамена.

— Помню, — ответила Мари.

Ее лицо приняло несколько напряженное выражение. «Неужели в их беседе была тоже какая-то странность?» — мельком подумал я.

— На следующий день Поль был очень задумчивый и даже не приставал к Эмилю. Помнишь?

— Припоминаю.

— Так вот, он был таким задумчивым, потому что после короткой перепалки посетитель сказал ему буквально следующее: «Я — обычный человек, который притворяется бессмертным. А тебе притворяться не придется».

— И это все? — спросила Мари с каким-то облегчением.

— Все, — подтвердил я.

— Ну и что в этом страшного? — удивилась она. — Он просто намекал на то, что Полю надо лучше учиться.

Сама не зная того, она почти слово в слово повторила то, что я сказал Полю в тот день. Но с той далекой поры мои взгляды кардинально изменились.

— А о чем говорили вы? — поинтересовался я. Мари пожала плечами.

— Уже точно не помню. Обо всем понемногу. А что?

— Мне показалось, что мой вопрос вызвал у тебя неприятные воспоминания.

— Ничего неприятного там не было, — уверенно сказала Мари.

— А все-таки? Или ты боишься говорить об этом, потому что ваш разговор подтверждает мою теорию?

— Он ничего не подтверждает. Просто я просила ее после выхода наружу позвонить моим родителям и сказать, что у меня все нормально.

— А она отказалась, — утвердительно сказал я.

— Наоборот, согласилась, — ответила Мари.

— Тогда что же тебе не понравилось?

— Когда она ушла, я обнаружила в ее кресле бумажку, на которой записывала номер телефона.

— И ты думаешь, что она забыла ее намеренно? Для того чтобы намекнуть тебе, что она отсюда не выйдет?

— Это ты так думаешь, — ответила Мари. — И именно поэтому я не хотела тебе об этом рассказывать. Конечно, она забыла ее случайно. А если и специально, то правильно сделала. По контракту она не имеет права говорить об этом ни с кем.

— Да, — сказал я фальшивым тоном, — конечно, она забыла ее случайно. И вообще все, о чем я тебе говорю уже целый час, — это полнейшая чушь.

46
{"b":"1275","o":1}