ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Но далеко не все свое время обитатель комнаты э 13 посвящал картам и веселым застольям, как стали утверждать с немалой долей преувеличения позднее. Ибо он обладал натурой совсем иного свойства — будь это иначе, двери некогда принадлежавшего ему жилища не украшала бы сегодня бронзовая дощечка с надписью:

Edgar Allan Рое

MDCCCXXVI

Domus parva magni poetae[7]

Запершись в своей каморке, он проводил долгие часы, погруженный в чтение любимых поэтов — Шелли, Китса, Кольриджа и Вордсворта, — не забывая также и давних своих увлечений — Байрона и Мура. Здесь же начал обретать форму замысел «Тамерлана», за строками которого вставало видение Эльмиры, какой она жила в его мечтах, незримо сопровождая его в скитаниях по диким склонам и долинам Аллегантских гор, — их, очарованный «Кубла Ханом», он назвал «горами Белур Таглай». Но почему же оставались без ответа его письма? Быть может, он уже догадывался о правде?

В мечтах заветных видел я
Ее очей немое изумленье,
Когда немного лет спустя,
(Так сердца страстное томленье
Желаний торопило исполненье),
Она узнает в том, кто славой
Себя покрыл в сражениях кровавых,
(Молву о ком несли по всей земле
Победы, что он в битвах одержал,
Кто, мнилось ей, погиб в огне,
Его сжигавшем, и кто прочь бежал,
О клятвах позабыв и обещаньях,
Их юности питавших упованья),
Ее Алексиса, стремящегося вновь
К подруге дальних дней желанной,
Чтобы, былую воскресив любовь,
Наречь ее супругой Тамерлана.

О да! Он докажет ей свою верность! Ей, которая думает, что он забыл о своих клятвах. Он вернется, когда добудет славу, и сделает ее своей супругой и владычицей покоренных им царств. Как это прекрасно! Сколько в этом юной веры и… наивности! Все великие свершения были еще впереди, а пока его ум жадно впитывал драгоценную мудрость, заключенную во многих и многих старинных томах, давших ему пищу для причудливых фантазий, переполняющих его стихи. Иногда он приоткрывал для друзей занавес, скрывавший этот волшебный мир: «По любил читать из разных поэтов, а также , и свои собственные сочинения, приводившие его друзей в восторг и весьма их развлекавшие; внезапно в нем случалась какая-то перемена — и вот в руке его уже кусочек угля, которым он прямо на наших глазах с необыкновенным искусством рисует на стенах своей комнаты странные и фантастические, а порою и страшные фигуры, поражая нас игрой своего многоликого гения и заставляя задаваться вопросом, кем же он станет в будущей своей жизни — поэтом или художником?» Те, кому довелось тогда слышать По, запомнили его на всю жизнь. Между двумя глотками яблочного пунша, взрывами смеха и неумелых юношеских проклятий, анекдотами о местных кокетках, забавными историями о чудачествах профессоров и рассказом о последней дуэли, По читал что-нибудь из только что написанного, вкладывая всю душу в каждое слово и жест, и голос его, низкий и мелодичный, проникал в самое сердце слушателей; трепетал и колебался огонь свечей, и но стенам метались длинные тени. Потом обменивались мнениями об услышанном. «Однажды По прочел друзьям какой-то очень длинный рассказ, и те, желая над ним подшутить, стали обсуждать достоинства произведения в весьма ироническом духе, заметив, между прочим, что имя героя — Гаффи — встречается в тексте слишком часто. Гордость его не могла снести столь откровенной насмешки, и в приступе гнева он, прежде чем ему успели помешать, швырнул рукопись в пылающий камин; так был утрачен рассказ незаурядных достоинств и, в отличие от других его сочинений, очень забавный и напрочь лишенный обычного сумрачного колорита и печальных рассуждений, сливающихся в сплошной непроницаемый мрак». С того дня в ближайшем его окружении за ним надолго закрепилось прозвище Гаффи, которое никогда не доставляло ему особого удовольствия. Что ж, как и следовало ожидать, гордый Алексис, которому суждено было вернуться обласканным славой победоносным героем, превратился в Гаффи! Кличка эта перекочевала вслед за ним в Вест-Пойнт, однако звучит она необидно и есть в ней даже что-то ласковое — друзья, должно быть, любили По. «Каким бы ни стал он в последующие годы, — говорит один из его университетских однокашников, — в университете он был, насколько позволял его своевольный нрав, верным и добрым товарищем. В ту пору в нем не было и тени неискренности».

Невзирая на все соблазны и сумасбродства студенческих дней, то было время, когда на благодатную почву упали семена, давшие потом великолепные исходы. Быть может, не кто иной, как влюбленный в географию и историю профессор Лонг впервые пробудил в По интерес к диковинным обычаям и экзотической природе дальних стран, детальное знание которых он впоследствии обнаруживал, и страсть к изысканиям в самых неожиданных областях, откуда им почерпнут материал для многих произведений, написанных в стиле «фантастического реализма», которым он столь искусно владел. Не мог не привлекать его и профессор Такер, умевший прикосновением волшебной палочки воображения вдохнуть жизнь даже в сухие статистические таблицы и демографические трактаты — как раз в то время он писал рассказ «Путешествие на Луну», выдержанный в манере, из которой его ученик кое-что позаимствовал для своих новелл «История с воздушным шаром», «Необыкновенные Приключения некоего Ганса Пфааля» и других подобных вещей. Нередко бывая в домах своих профессоров, По, наверное, имел возможность обсудить с ними и такую проблему, как полет на Луну. Тема необычайно его занимала, и говорить об этом он готов был до бесконечности. Китс тосковал о Луне точно ребенок. Эдгар По, в ком поэтический талант сочетался со знанием математики, воображал, что уже ее достиг.

Так проходил месяц за месяцем. 14 июля 1826 года умер Джефферсон, и По впервые услышал тяжелый удары университетского колокола, возвестившего о его кончине. Эдгар был секретарем «Джефферсоновского литературного общества», созданного студентами, и, узнав о смерти человека, чье имя оно носило, основателя Виргинского университета, выдающегося мыслителя и политика, он, без сомнения, присоединил свой голос к траурным речам, отдавшим последнюю дань великому американцу.

Конец осени 1826 года был отмечен для По событиями еще более печальными — в декабре в Шарлотсвилл прибыл с визитом Джон Аллан, которого привели в университет отнюдь не академические интересы. Направить туда стопы его вынудило получение немалого числа рукописных листов с подписью его воспитанника. Увы, то были не стихотворения и не поэмы, а представленные к оплате счета.

Заканчивался очередной семестр, и по мере приближения рождественских каникул шарлотсвиллских торговцев все сильнее одолевало желание поглядеть, какого цвета деньги у их веселых молодых клиентов, прежде чем те разъедутся по домам. Счета были разосланы родителям, и начались обычные в таких случаях перипетии. Что до Эдгара, то исключительная скупость опекуна, почти не присылавшего ему денег, заставила его изрядно злоупотребить местным кредитом.

Прижимистого шотландца, должно быть, чуть не хватил удар, когда взгляду его предстали многочисленные вехи счетов и векселей, отметившие путь утех, пройденный его воспитанником. Немедля велев заложить экипаж, он во весь опор помчался в Шарлотсвилл. Двухдневный переезд по тряским дорогам, проложенным в гористой части Виргинии, вряд ли помог умерить его гнев. У него имелось достаточно времени, чтобы как следует обдумать, что ему надлежит сказать и сделать. Действовал он, как всегда, энергично и решительно.

Объяснение, происшедшее между ним и Эдгаром в комнате э 13, было, вероятно, очень бурным. За короткое время, проведенное в университете, По и в самом деле успел совершить немало неразумных поступков, и последствия их оказали огромное влияние на его будущее. Мистер Аллан, без сомнения, столкнулся с довольно строптивым и раздраженным молодым человеком, разговаривать с которым было нелегко. Однако все его прегрешения выплыли наружу, неопровержимо изобличенные целой кипой счетов. В итоге По было сухо сообщено, что на этом его университетская эпопея окончена.

вернуться

7

Эдгар Аллан По, 1826, Скромное жилище великого поэта (лат.)

17
{"b":"1283","o":1}