ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В тот же момент из небольшой дверцы в стене зала показался князь Владимир.

На нем был великолепный дипломатический мундир, украшенный высшей наградой королевства Гессе-Веймара – «Серебряным Леопардом», планка которого была усыпана алмазами.

Князь почтительно поклонился тем, кто должен был решать его судьбу, и сел в кресло красного бархата с золотыми позументами как раз напротив бургграфа Рунг-Касселя, совершенно утонувшего в своем кресле и более походившего на человеческую руину.

Начался допрос, вести который было поручено королевскому камергеру господину Эрику фон Кампфену.

Бесцветным и робким голосом он задавал князю Владимиру бесконечные и никчемные вопросы, на которые тот отвечал непринужденно и с завидным изяществом.

У обвиняемого спросили имя, возраст, титулы, местопроживание – все то, что было известно всем и ни у кого не вызывало сомнений.

Наконец дело дошло и до событий, послуживших причиной созыва верховного суда, не собиравшегося в течение ста пятидесяти лет и теперь останавливавшегося на каждом шагу, так как процедура его была основательно забыта и приходилось то и дело лезть в старинные книги и выискивать надлежащие слова и жесты, чтобы – не дай Бог! – не совершить какой-нибудь бестактности или оплошности.

Королевский камергер, исполнявший, по сути, те функции, которые во Франции возложены на нотариуса, начал задавать князю вопросы.

– Скажите, пожалуйста, какова была цель вашей поездки из Глотцбурга в Англию?

Тот ответствовал:

– Правительством мне было поручено передать пять миллионов специальному посланнику Англии сэру Гаррисону.

– Какова была цель этого платежа?

– Покупка Гессе-Веймаром острова в Тихом океане, принадлежавшего британской короне.

– Почему этот платеж совершался в Антверпене?

– Была забастовка моряков, она нас задержала. Дело в том, что существовала дата, после которой началось бы начисление процентов. В силу этого я должен был вручить деньги английскому правительству точно в назначенный срок. Впрочем, сэр Гаррисон дал мне расписку.

– Совершенно верно, – подтвердил королевский камергер, – расписка за переданную английскому правительству сумму была обнаружена бельгийской полицией на месте трагедии, на набережной Шельды.

Королевский камергер обернулся в сторону председательствовавшего бургграфа, как бы спрашивая совета у дуайена королевства; но тот блаженно улыбался, заведя глаза к потолку и играя дрожащими пальцами с ручкой, из которой было вынуто перо, чтобы бедный старик ненароком не поранился, поскольку явно не давал себе отчета в том, что вообще делал.

По залу пролетел шепоток; тогда, возобновляя допрос, фон Кампфен сказал:

– Князь, народная молва и прочие россказни, которым государство не может доверять, не имея доказательств, представляют дело так, будто ваше высочество причастно к загадочной кончине сэра Гаррисона и будто бы вы располагаете определенными сведениями о трагической гибели посланца английского правительства…

Более деликатно сказать князю Владимиру, что он обвинялся в убийстве, было невозможно.

Наступал решительный момент: ответы князя дали бы каждому возможность составить свое мнение о совершившемся. Внимание присутствовавших возросло до предела.

Однако прекрасно владевший собой князь Владимир спокойно заявил:

– Вот как все происходило: пообедав в ресторане, мы с сэром Гаррисоном решили прогуляться по набережной Шельды прежде, чем отправиться в отель, где остановились. При сэре Гаррисоне были те пять миллионов, что я ему вручил в обмен на расписку. Мы шли на некотором расстоянии друг от друга по совершенно пустой набережной… Вдруг я услыхал крик и одновременно – выстрел! Узнав голос сэра Гаррисона, я бросился к нему, но тут передо мной возник темнолицый детина с револьвером в руке. Незнакомец кинулся мне наперерез и нанес удар такой страшной силы, что я потерял сознание и рухнул. Я упал между двух тюков и пролежал так, вероятно, час или два. Этот человек и был, как я полагаю, убийцей сэра Гаррисона. Я же избежал смерти только чудом!

Заявление князя Владимира произвело посредственное впечатление – все ожидали рассказа более подробного и конкретного. У чувствовавшего себя, как на пытке, фон Кампфена не было никакого желания продолжать этот затянувшийся допрос, и он с тоской поглядывал на старого бургграфа Рунг-Касселя. Но председатель был совершенно безразличен к происходившему и развлекался тем, что вылил содержимое чернильницы на стол и, макая пальцы в чернила, что-то рисовал на листах бумаги, лежавших перед его носом.

Отчаявшись получить хоть какие-нибудь указания, фон Кампфен вновь обратился к князю Владимиру:

– Князь, не могли бы вы нам сказать, что стало с вашей сиятельной персоной и почему вы не поставили антверпенские власти в известность о том, что живы?

Князь кивнул головой:

– Я скажу почему… Узнав, что полиция Антверпена сочла меня погибшим, я решил не сообщать, что жив. И вот почему: в тот момент я поставил себе целью тайно, но чрезвычайно активно, предпринять поиски того, кто учинил это гнусное злодейство, того, кто не только поверг в траур самые родовитые семьи Англии, но и лишил меня преданного друга. Именно по этой причине я как бы исчез.

Помолчав, он продолжил:

– Я уже рассказывал его королевскому величеству, сколь разнообразны были способы, использованные мною для сокрытия своей личности. В течение целой недели, рискуя жизнью, я выдавал себя за простого бельгийского барона, а затем даже за конюха. Притворившись влюбленным в наездницу одного цирка, я искал в его труппе возникшего передо мной в момент совершения преступления злодея, подозревать которого имел все основания.

– Вы обнаружили этого человека?

– Да, – сказал князь Владимир голосом взволнованным, но ясным.

Это заявление вызвало в толпе волну одобрения.

Чувствуя поддержку публики, допрашивавший спросил:

– Вы можете назвать его имя?

– Разумеется! – ответил князь. – Перед Богом и людьми я могу поклясться, что этим человеком, поднявшим руку и на меня, был не кто иной, как укротитель хищников, служивший в цирке Барзюма и носивший имя Жерара!

Заявление было столь же категорическим, сколь и неожиданным, вызвав неодинаковую реакцию у присутствовавших. Если со стороны возвышения, на котором восседали высшие придворные, послышались оглушительные аплодисменты в знак одобрения слов князя, то по тесным рядам простого народа прокатилась волна скептического ропота.

Раздался чей-то задиристый возглас:

– Надо бы это доказать!

Найти того, кто дерзнул поставить под сомнение заявления князя, не удалось.

Напрасно суетились стражники, пытаясь разглядеть наглеца в толпе. Она не спешила выдавать того, кто выражал ее мнение.

В это время, воспользовавшись всеобщим переполохом, неизвестный человек проник сквозь кордон военных, отгораживавших публику от суда, и приблизился к возвышению, на котором заседал верховный суд.

Неизвестный был одет в черное. У него было энергичное лицо, острая бородка и вьющиеся седеющие волосы. Все с удивлением следили за человеком, который, не называя себя, приближался к судьям.

Вдруг по залу пронесся шепот, и прозвучало имя директора американского цирка:

– Это Барзюм! Барзюм идет!

Человек почтительно поклонился бургграфу Рунг-Касселю, затем, повернувшись к королевскому камергеру, произнес звучным голосом:

– Меня зовут Барзюм. Я директор цирка. Прошу суд дать мне возможность высказаться в связи с заявлением, только что сделанным его королевским высочеством князем Владимиром.

Высокопоставленные лица, находившиеся на возвышении, озабоченно переглянулись, боясь, как бы этот человек не слишком усложнил разбирательство.

Отправить восвояси или заставить молчать новоявленного свидетеля было невозможно – камергер это понимал. Смерив его суровым взглядом, он сказал:

– Говорите, сударь… но только то, что непосредственно касается дела.

Директор цирка поклонился. Совершенно безразличный к его появлению, князь Владимир даже не взглянул на него.

64
{"b":"1289","o":1}