ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Отлично! Мы верим в вас!

– Ключ на старт!.. Протяжка один!.. Продувка!.. Зажигание!..

– Поехали!"

Иван Кириллович открыл глаза. В последнее время во сне, как въяве, он видел одну и ту же картину – день 12 апреля. И каждый раз до мелочи вспоминался весь этот прекрасный и тревожный день, ставший триумфом для всех, – радостное лицо Юрия Алексеевича, его широкая светлая улыбка; счастливый, но сдержанный Сергей Павлович…

Как будто встревоженная и разбуженная этим сном, вся жизнь Ивана Кирилловича вдруг пронеслась в его памяти. И он понял, что был счастлив всегда – жизнь его была прекрасна. Он вспомнил, как самоотверженно ухаживала за ним совсем ещё молоденькая Маша, как поразила она его своим добрым сердцем и девичьей чистой открытостью. Вспомнил, как боялся тогда, в госпитале, что, уезжая на фронт, может её больше никогда не увидеть. Но встреча их состоялась, и любовь сбылась. И это был их век со своими горестями и радостями, к которым прибавлялись горести и радости их Отечества, страны, народа, частицей которого они себя всю жизнь с гордостью ощущали.

Иван Кириллович вспомнил своё мальчишеское увлечение – запуск воздушных змей; вспомнил, как часами, даже при слабом ветре, парили его змеи над Окой, доставляя ему и всем мальчишкам неописуемую радость…

Иван Кириллович понимал, что жизнь его не прошла впустую, и всегда гордился тем, что долгие годы работал под непосредственным руководством самого Королёва, и к космическим победам советского народа имел, хотя и маленькое, но самое прямое отношение.

Неожиданно привиделись Ивану Кирилловичу последние дни войны… Вот он разъезжает на американском "Студебеккере", сидя за рулём… Вот он с друзьями у рейхстага… Вот он в теплушке, уверенно продвигающейся к Москве… Букеты цветов полевых… Приветствия… Радостные женщины и дети… Белорусский вокзал… И вот она – Маша – со счастливым заплаканным лицом…

Иван Кириллович встал, накинул халат и вышел в гостиную. И увидел Марию Игнатьевну, которая как заворожённая смотрела на фотографию, поднеся к глазам мокрый платок.

"Надо ещё немного потерпеть, совсем-совсем немного, и станет легче", – успокаивала себя Мария Игнатьевна, а слёзы катились и катились по её щекам. Иван Кириллович посмотрел на фотографию и тоже тихо и горестно заплакал.

Теперь всё было в прошлом – свет жизни померк, она стала бесполезной, мучительной, приносила лишь страдания.

Мария Игнатьевна вышла из дома и вскоре в церкви, стоя на коленях перед алтарём, обратила к Богу свои мольбы. Раскаиваясь в своих прегрешениях, замаливала грехи их обоих и просила Всевышнего простить всё неправедное, что они совершили в жизни, и особенно простить им тот великий грех, который они против своей воли вынуждены будут совершить вскоре. Помолившись, вся в слезах, в последний раз взглянула Мария Игнатьевна на лик Христа и тихо вышла на улицу.

В ближайшей к дому аптеке, где её хорошо знали, приобрела Мария Игнатьевна две упаковки снотворного и, пройдя по улице чуть дальше, уже почти рядом с домом купила в тоноре у молодого армянина бутыль минеральной воды, затем зашла в магазин "Пятёрочка" и купила продукты.

Уже дома, стоя за плитой, присоветовала Мария Игнатьевна Ивану Кирилловичу сходить в парк, подышать свежим воздухом, в то время как она будет управляться с приготовлением последнего в своей жизни обеда.

Тихая улица, на которой счастливо прожили почти всю свою жизнь Мария Игнатьевна и Иван Кириллович, прямёхонько упиралась в огромный парк, до которого было рукой подать, и много-много раз гулял здесь Иван Кириллович вначале с Марией Игнатьевной, потом с сыном Сашей, а затем и с внучками…

Но всё реже и реже выходил в последние годы Иван Кириллович из дома, всё реже и реже заглядывал в парк – здоровье ухудшалось с каждым днём, во время прогулок начинало гулко биться сердце, не хватало воздуха, хоть и был он здесь в парке гораздо свежее и чище, чем во всём остальном городе…

Вот и на сей раз Иван Кириллович не спеша добрёл до парка, прошёл по аллее и сел на скамейку. Совсем рядом со скамейкой на ещё покрытом травой газоне копошились сизые голуби, слышался их нервный клёкот. Птицы клевали большой кусок хлеба, и было забавно наблюдать за происходящей борьбой.

Те, что покрупнее и вельможнее в голубином сообществе, оттесняли своих собратьев и, пользуясь их замешательством, стремительно наносили удары клювами по подпрыгивающему куску, а неудачники, озираясь, собирали крошки, всё же норовя пробиться к куску, хотя это им редко удавалось.

Прилетели два белых голубя, но так и не решились вклиниться в толпу сородичей, и медленно расхаживали на задворках.

Иван Кириллович сидел на скамейке, оперев обе руки на старый зонт, служивший одновременно и тростью, с которым он теперь не расставался во время редких прогулок. В какой-то момент он заметил на самой нижней ветке старого дуба крупную ворону, которая внимательно следила за трапезой – хитрая и осторожная, она пристально изучала обстановку.

С детства любил Иван Кириллович наблюдать за воронами, каждый раз поражаясь их уму, хитрости и наглости.

Подул слабый ветерок, стал накрапывать дождь. Мимо протрусил старый облезлый пёс и скрылся в кустах.

Ворона, описав круг, плавно спланировала на землю; полная самоуверенности и достоинства, не спеша, на всякий случай оглядываясь по сторонам, важно зашагала к голубиному базару.

Голуби, враз забыв о своих классовых привилегиях, отпрянули в сторону и притихли.

Ворона, расставив крылья, сделала несколько подскоков, спокойно взяла в клюв хлеб, единым махом, опершись крыльями о влажный воздух, описала круг и плавно причалила к ветке дуба; огляделась, вспорхнула и улетела, унося прочь добычу. Голуби доклевали мелкие крошки, уже не соблюдая субординации, и разбрелись в разные стороны.

Закапал дождь. Иван Кириллович раскрыл над собою зонт и откинулся назад, опершись спиной о мокрую скамейку.

"Точь в точь как у людей, – подумал Иван Кириллович, – кто похитрее, тот и побеждает – замахали бы крыльями, да все разом, – ворона и улетела бы".

Долго сидел Иван Кириллович, не замечая ненастья. Парк был пуст и ничто не отвлекало его от дум, которые бередили его сейчас, да и во все последние годы. В этот момент он думал не о себе – он пытался понять, что же происходит со страной, с народом; почему вдруг острозубые пираньи берут верх. Почему надвигающаяся гибель России под убаюкивающее жонглирование туманными фразами не волнует народ? Все эти инновации, нанотехнологии, дефолты, инфляции, деноминации, ревальвации, девальвации, рефинансирования… И кризисы, кризисы, кризисы… Почему вдруг эти и другие словесные пассы так гипнотизируют людей? Почему народ ослеп, почему не думает о себе, о своих детях и внуках – и это народ, победивший в Великой войне? Почему природой данный инстинкт самосохранения действует у животных и почти совсем не действует у людей – неужели психические вирусы так глубоко проникли в людское подсознание? Почему в пятницу 23 августа 1991, когда пломбировали здание ЦК, партийцы, коих в Москве было пропасть, сидели по домам, пили чай и узнавали новости, тупо глядя в телевизор; почему народ допустил расстрел парламента из танков, кто посеял этот психический туман безразличия?

14
{"b":"131070","o":1}