ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Три месяца работаю с Ельциным, Юрий Владимирович, и совершенно его не понимаю…

— А его никто не понимает, Виктор Павлович… Он не так глуп, как кажется, и не так умен, как ему хотелось бы. Он — русский алкоголик. А русский алкоголик непредсказуем. Вы должны знать, что, спасая себя, Борис Николаевич пойдет на все; гражданская война — значит, гражданская война, военное положение — значит, военное положение, ему наплевать! Я вообще подозреваю, что по крови Ельцин станет третьим в нашей новейшей истории — после Сталина и Ленина. У него есть все задатки, чтобы опередить, Виктор Павлович, и Брежнева с Афганистаном, и Андропова с южно-корейским «Боингом», и Хрущева с Венгрией, Прагой и Новочеркасском!..

— Ленин говорил, — засмеялся Баранников, — что настоящий коммунист всегда настоящий чекист.

— Ельцин — настоящий коммунист, — махнул рукой Скоков. — А что вы от нас хотите?

Он подошел к столу и нажал на кнопку. Вошла его секретарь.

— Ты нам сделай что-нибудь. И — по рюмке.

— Водка, Юрий Владимирович, только та, что привез Абашидзе. Но там — чуть-чуть.

— Во-первых, это не водка, а чача, во-вторых, мы хотим выпить, а не напиться, чувствуешь разницу?

В еде Скоков был неприхотлив точно так же, как и в одежде.

— Аслана Абашидзе — люблю. Он решил, что я — пью, и привез из Батуми сразу несколько ящиков своей водки.

— Как быстро темнеет… — отозвался Баранников.

— Северная страна, — Скоков налил рюмки. — Пожалуйста, Виктор Павлович, — ужин все-таки. А что касается внебюджетных средств — решим, это не проблема. Берите ветчину. Сейчас найдем Илюшина, и я потребую немедленной встречи с Президентом. Просто доложу, что, по моей информации, Горбачев знает о Завидово, что возможно его заявление и т.д. Тут и вы… с утра… подадите свою записку. Вот так, с двух сторон… да? Ваше здоровье.

Баранников поднял рюмку:

— Если вы его остановите…

— Остановлю, Виктор Павлович. Просто напугаю. Но с вашей помощью. Только так! Поймите: если в Минске произойдет то, о чем мечтает Бурбулис, его влияние не просто усилится — он посадит Ельцина к себе в карман! Ельцин не может без фаворитов. Они будут меняться, это неизбежно, но он без них просто не может. Второй секретарь обкома никогда не становился первым, это закон, но работал именно он… Ешьте, ешьте ветчину, у нас ещё есть, не стесняйтесь!

Скоков подошел к окну, где слева, возле стола, стояли правительственные телефоны цвета слоновой кости. У него была прямая связь с Президентом, но Скоков всегда действовал через Илюшина.

— Виктор Васильевич, привет!

Скоков покосился на Баранникова и ткнул пальцем в кнопку громкой связи, чтобы начальник советской милиции слышал весь разговор.

— Как Президент?

— Все слава богу, Юрий Владимирович, добрый вечер. Президент — уже в воздухе.

— Где… Президент?

— В воздухе. Он летит в Минск, Юрий Владимирович. А вы не знали?

— Не… не з… нал… я не знал…

— Борт поднялся в семнадцать сорок.

— А сейчас… сколько?

— Восемнадцать десять, Юрий Владимирович.

— Спасибо.

Рука вместе с трубкой соскользнула вниз. Скоков медленно, почти не понимая, что произошло, повернулся к Баранникову.

— Опоздали, Виктор Павлович… все…

— Улетел?!!

— Улетел…

За окном гудела московская ночь, а в кабинете Юрия Скокова — немая сцена.

23

Если здесь, в районе, кого-то обижали, в милицию мало кто обращался: люди шли к Акопу Юзбашеву.

Акоп был справедлив. Больше всего на свете он не любил бандитов и милиционеров. За годы подполья (почти десять лет Акоп феноменально прятал от ОБХСС и местного КГБ свои цеха и заводики; они отлично знали, что именно Акоп наводнил Московскую, Ярославскую и Тульскую области моднейшими плащами «болонья» собственного производства, причем по качеству они были отнюдь не хуже, чем итальянские. Но Акоп так упрятал свои цеха, что их можно было искать ещё лет сто, не меньше), — за годы подполья у Акопа самозародился собственный кодекс чести. Советский Союз быстро, едва Акоп закончил среднюю школу, поставил его перед выбором: либо он будет жить как все, получая за свой труд сто — сто пятьдесят, с годами сто восемьдесят — двести и, может быть, даже триста рублей, либо он будет работать не на страну, а на себя, то есть откажется от рабства (в Советском Союзе рабов называли гражданами), но в отместку за этот бунт, за свое нахальство и за свою свободу — готовиться к тюрьме. У Акопа были золотые руки, он с одиннадцати лет работал по пять-шесть часов каждый день, чинил в соседней мастерской старые, вдребезги разбитые автомобили так, что они выходили как новенькие. Нет, Акоп не мог понять, почему в Советском Союзе все, и рабочие люди, и лодыри, должны быть равны друг перед другом, но не в правах, как раз нет, ибо любой милиционер, даже не офицер, просто сержант или новобранец, творили здесь, в Пушкино, на его улице, все, что хотели, а в достатке, своей заработной плате, — почему? Если в государстве, решил Акоп, нет справедливости, значит, у него, бакинского армянина Акопа Юзбашева, внука знаменитого Гайка Теймуразова, одного из владельцев каспийской нефти, будет — в этой же стране! — своя собственная экономика и своя собственная справедливость. Все свое: и деньги, и люди, и законы. Другой страны у него нет, другой Родины — нет, значит, и начинать, наверное, надо с себя, со своей улицы. С чего начинается Родина? А с каждого из нас! Здесь, в Пушкино, в этом отдельно взятом районе Советского Союза, Акоп Юзбашев решил заменить собой государство, то есть построить свою собственную страну, пусть крошечную, но справедливую, ибо если правды нет нигде, она, по крайней мере, должна быть там, где живут его дети, — иначе как себя уважать?

У Акопа были не только цеха и заводики. Акоп имел власть. Весь город знал: когда в воскресенье средь бела дня трое бандитов («казанские», как выяснилось) избили на привокзальной площади полковника из Звездного городка, его жену и дочь, Акоп взбесился, тут же послал ребят из своей охраны, «казанских» поймали и проучили — стальными прутьями. А потом улица, причем вся улица, привела к Акопу в дом девчонку четырнадцати лет: здоровенный мужичина, шофер автобуса, изнасиловал её прямо в салоне, на конечной остановке. В эту ночь Акоп не спал. К утру негодяя нашли: валялся пьяный у знакомой бабы. Акоп распорядился отрезать ему член и тут же отправил его в местную больницу: пусть лечится!

В уродливой стране все было уродливо. Самосуд, который вершил Акоп, неприятие подлости и чисто кавказское стремление тут же с этой подлостью разобраться, иными словами — почти убийство в ответ, — все это, конечно, есть тот моральный идиотизм, когда человек, не дождавшийся порядка, предлагает свой собственный порядок, если угодно — свою личную диктатуру. Но вот вопрос: почему люди, простые люди шли за справедливостью к Акопу, а не в милицию? Он посмотрел «Берегись автомобиля», знаменитую картину Рязанова, и обиделся на Иннокентия Смоктуновского, даже написал ему личное письмо, потому что Смоктуновский сделал Юрия Деточкина почти придурком, а Акоп хотел, чтобы человек, который ищет справедливость, был бы сродни Робин Гуду! Тогда же, в 1986-м, Акоп получил первое уголовное дело. Районный прокурор спокойно, главное — очень доходчиво, объяснил Акопу, что крыша его дома в деревне Лесное на шестнадцать сантиметров выше, чем полагается. Был же ГОСТ, черт возьми! Акоп быстро, за ночь, разобрал черепицу и сделал крышу на уровне забора, но поздно: государственная машина — заработала.

«Какие суки, а?!» — вздохнул Акоп и ушел в подполье, где он жил (и работал) до конца 80-х, пока Горбачев не разрешил, наконец, частный бизнес…

Алешка отправился к предпринимателю Якову Борисовичу Юзбашеву по просьбе Руцкого. На самом деле это была даже не просьба: Алешка вез Акопу личное послание вице-президента Российской Федерации.

Руцкой начертал Юзбашеву какую-то записку, засунул её в конверт, а на словах просил передать Якову Борисовичу, что в состав российской делегации, отправляющейся на Ближний Восток, включены многие известные бизнесмены и, если уважаемый Яков Борисович сумеет вырваться на несколько дней из Москвы, Руцкой с радостью встретит его в своем самолете.

31
{"b":"13183","o":1}