ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Дети… — Надежда тускло взглянула на него и опустила голову. — Что вам мои дети?..

В молчании прошла минута.

— Так что же я должна делать? — спросила она без всякого интереса.

— Да ничего же, объясняю я вам, — облегченно вздохнул Гайдаленок. — Просто исключим этот эпизод с Ратниковой. Напишем еще раз протокольчик, а старый — в сторону. Я прямо скажу, — он постучал себя в грудь с видом кающегося грешника, — с моей стороны это нарушение. Да-а. Но я сознательно на него иду, учитывая ваши сложные обстоятельства.

Внезапно Гайдаленок осекся под пристальным и напряженным взглядом Азаркиной.

— Мои обстоятельства? — с удивлением повторила она, а голос уже звенел надрывными нотами. — Врешь ты все! Плевать тебе на обстоятельства! Еще детей вспомнил! Торгашка вас всех купила. И тебя, и Николая. Он вчера весь вечер передо мной червонцами тряс, уговаривал. Все вы…

— Азаркина! — грозно возвысил голос Гайдаленок. — Думайте, что говорите! За такие речи, знаете…

— Всех она вас купила. — У Надежды на скулах пробились нездоровые красные пятна, силы ее иссякли, теперь она говорила тихо, но не менее твердо. — Все вы одного поля ягоды. Не буду переписывать. Делайте, что хотите. Я к прокурору пойду!

— У меня нет слов! — Гайдаленок повернулся за поддержкой к Сокольникову, но тот, кусая губы, глядел в пол. — Я к вам по-хорошему хотел подойти, вы понимаете? По-человечески. Но если дело принимает такой оборот, я еще посмотрю, как поступить. Неоднократная перепродажа валютных ценностей! Учтите, вас ведь надо арестовывать.

— Делай, что хочешь, — с тихой ненавистью сказала Надежда. — Все равно.

И Гайдаленок и Сокольников — все, кто работал здесь, в этом доме, — стали для нее вдруг причиной всех ее бед, всей ее неудавшейся, поломанной жизни. Надежда выплескивала на них всю свою горечь, копившуюся долгие годы по капле, все свое отчаяние и в них же черпала силы, и оттого не существовало сейчас никого и ничего, что могло бы переломить ее решимость.

— Ну, как желаете, — угрожающе проговорил Гайдаленок и подвинул к себе бланк задержания. С демонстративной тщательностью он принялся его заполнять, приговаривая: — Придется вас задержать, Азаркина. На основании соответствующей статьи закона.

— Ты что, серьезно? — изумился вполголоса Сокольников.

— Вполне, вполне. — Гайдаленок заполнил очередную строчку и полюбовался, как получилось.

— Брось, что ты делаешь, — попытался остановить его Сокольников, растерянно улыбнулся даже, намереваясь перевести все в шутку, но Гайдаленок ответил ему таким пренебрежительным взглядом, что Сокольников мгновенно, без всякого перехода пришел в ярость.

— С ума сошел! Совсем свихнулся?! — гаркнул он.

Гайдаленок, в свою очередь, удивился, но тут же взял себя в руки.

— Прошу вас выйти отсюда, — холодно произнес он. — Вы мне мешаете. Мы еще поговорим о вашем поведении у руководства.

— У руководства? Поговорим! И немедленно! — Взбешенный Сокольников выскочил из кабинета, вихрем пролетел коридоры и лестницы, проскочил мимо секретарши, сделавшей слабую попытку заступить ему дорогу, и рванул на себя дверь в кабинет начальника управления.

Среди руководителей районных управлений в городе Тонков был самым молодым. Не только по времени работы в районе, но и по возрасту. Это составляло предмет его гордости. Тонков не считал свою нынешнюю должность вершиной карьеры и делал все, чтобы показать: он способен на большее. Некоторые считали его склонным к карьеризму, но это было не так. Тонков скорее принадлежал к той категории неглупых рассудочных людей, которые способны весьма точно оценивать собственные возможности и в соответствии с такой оценкой выбирать кратчайшие пути к намеченной цели.

Работа отдела БХСС интересовала Тонкова лишь во вторую очередь. И райком, и городское милицейское начальство судили о деятельности милиции прежде всего по уровню уличной преступности и количеству преступлений, оставшихся нераскрытыми, — на это их ориентировали листки сложившейся статотчетности. За выправление дел в районе именно с этой точки зрения и взялся Тонков, когда получил назначение. Он был опытным, способным работником и умел организовать дело и не жалел ни себя, ни подчиненных. Несколько месяцев подряд уголовный розыск работал практически без выходных. Все сотрудники управления день и ночь патрулировали горячие точки — и кривая преступности медленно поползла вниз.

О работе отдела БХСС Тонков знал, что по общегородским показателям отдел находится где-то в золотой середине, и этого вкупе с ежедневной информацией Костина на оперативках ему было достаточно. Оттого Тонков в общем-то не очень нажимал на отдел, прослыв среди коллег Сокольникова едва ли не либералом.

Обладая профессиональной памятью, Тонков сразу же вспомнил и дело, о котором рассказывал ему этот похожий на мальчишку инспектор, и все сопутствующие ему обстоятельства. Он слушал, с трудом сдерживая досаду: к завтрашнему дню предстояло подготовить выступление в депутатской комиссии, времени оставалось в обрез. Теперь же приходилось отвлекаться и переключать внимание без особых на то причин.

— Подождите, — прервал он Сокольникова на полуслове. — Вам разве не известно, что следователь сам выбирает меру пресечения? С какой стати вы вмешиваетесь?

— Я не вмешиваюсь, — запротестовал Сокольников. — То есть вмешиваюсь, конечно. Вернее, прошу вмешаться вас. Гайдаленок собирается арестовать Азаркину только потому, что она не желает по его указке менять свои показания.

— Зачем ему надо, чтобы она меняла показания?

— Чтобы вывести из дела Ольгу… то есть Ратникову — директора рыбного магазина.

— Ратникову? — переспросил Тонков и посмотрел на Сокольникова внимательнее. — А как вы об этом узнали?

— Да я же сидел в его кабинете. А еще раньше Трошин сказал мне примерно то же.

— Трошин? Что вам сказал Трошин? Вы яснее выражайтесь.

Не зря ли он все это затеял, на мгновение мелькнуло в голове у Сокольникова, но отступать было поздно, и он рассказал все, что знал. Особенно про телефонный звонок насчет Ратниковой от какого-то высокого начальства.

— И кто же вам звонил? — поинтересовался Тонков.

— Звонили не мне. Я понял так, что звонили Костину…

— Это он вам сообщил?

— Нет, но…

— Не надо городить чепухи, — раздраженно сказал Тонков, — нужно отвечать за свои слова и не пользоваться слухами.

Сокольников слегка смешался.

— Я отвечаю за свои слова, — с обидой сказал он. — Я не знаю, кто звонил и кому…

Он тут же почувствовал, как двусмысленно это прозвучало, но не особенно огорчился.

— …Зато мне известно, что следователь Гайдаленок сам или по чьему-то указанию совершает явную несправедливость. Этого нельзя допустить.

— У вас все? — холодно поинтересовался Тонков.

— Все.

— Идите, — и, увидев, что Сокольников не трогается с места, добавил чуть мягче: — Я разберусь с этим. Идите.

Сейчас Тонков испытывал нечто вроде сочувствия к этому зеленому инспектору. И на несколько секунд даже пожалел, что самому ему до выслуги еще остается целых шесть лет и приходится постоянно об этом помнить. Однако такие мысли мешали сосредоточиться на докладе, и Тонков их прогнал. Впрочем, нет. Вначале он еще раз отложил ручку и вызвал к себе по селектору начальника следственного отдела и Костина. Вопрос этот лучше было решить не откладывая.

Давным-давно Трошин усвоил одну очень важную истину: быть искренним не возбраняется только самому с собой. Искренность, обращенная к кому-либо другому, — не что иное как свидетельство слабости, ибо стремление излить душу и покаяться в ошибках возникает, как правило, в состоянии неуверенности и в период жизненных неудач. А посему искренность — первейший признак того, что носитель ее — неудачник.

Трошин пришел в милицию после долгих размышлений о будущей профессии и никогда никому не признавался, что выбор его оказался ошибочным. Воспоминания о детстве и отрочестве, проведенных в тесной комнате московской коммуналки, вызывали у него в основном легкую брезгливость. Он родился в семье неудачников. Отец — неудачник-инженер заштатного НИИ, ненавидевший свою работу, свой мизерный оклад и чужие успехи. Мать — болезненная, с коричневыми от никотина пальцами, и такая же неудачница-педагог, нашедшая последнее прибежище своему неудовлетворенному честолюбию в кресле инспектора РОНО. Оба они, сколько помнил Трошин, постоянно обвиняли друг друга в несостоявшейся судьбе и загубленной жизни, неумении наладить быт, сэкономить скудные семейные средства, починить неисправный утюг и разморозить холодильник без обязательной лужи на паркете.

36
{"b":"132328","o":1}