ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Еще один кандидат на небытие – институт государства. В ходе кризиса произойдет окончательная приватизация власти-населения, хотя в качестве внешней скорлупы формы государственности сохранятся. Приватизация как социально-экономический курс и упадок государства тесно связаны с еще одним аспектом кризиса – криминализацией глобальной экономики, а, точнее, принципиальному стиранию граней между легальным («белым») и криминальным («черным») секторами. В результате возникает некое серое пятно, охватывающее почти всю планету.

Грубо говоря, глобальная экономика стоит на «пяти китах» (или слонах – как угодно). Вот они – торговля нефтью; оружейный бизнес; наркобизнес; торговля драгметаллами и золотом; проституция и порнобизнес. Два «кита» носят практически полностью криминальный характер, три других – в огромной степени криминализованы. Современная глобальная экономика – в огромной степени криминальная экономика. И это – показатель кризиса. А за этим следует криминализация и других сфер – социальной (сверху донизу, включая правящие элиты), политической. Таким образом, приватизация и криминализация – две стороны одной «кризисной» медали. Разумеется, не всякая приватизация криминальна, однако я имею в виду конкретный исторический процесс, стартовавший в конце XX века под знаменем либерализма, который к настоящему либерализму имеет такое же отношение, как Гручо Маркс (комик) или Эрих Маркс (один из разработчиков «плана Барбаросса») к Карлу Марксу.

Кстати, приватизированные власть, системы жизнеобеспечения, снабжения и т. п. в мегаполисах в случае кризиса – например кризиса доллара, мировой валютно-финансовой системы – рухнут сразу. Аналогичным образом обстоит дело с технической и медицинской инфраструктурой – и чем они сложнее, тем быстрее будут рушиться. А уж в приватизированном виде и подавно. Сравните советскую электроэнергетику и чубайсовскую.

– Тем более что опыт показывает: в период общественных потрясений происходят природные катастрофы, эпидемии…

– Да, «Черная смерть» – эпидемия чумы предшествовала кризису «длинного XVI века». Посреди великого переселения народов – в VI веке – бушевала еще одна эпидемия чумы, ослабившая Византию и косвенным образом способствовавшая мусульманским завоеваниям. Примеры из XX века – «испанка» 1919 года, унесшая больше жизней, чем Первая мировая война 1914–1918 годов, и СПИД, стартовавший вместе с глобализацией – причем в буквальном смысле: слово «глобализация» появилось в том же году, когда «зафиксировали» вирус СПИДа – в 1983.

Вообще, прогнозировать надвигающийся кризис и формирование послекапиталистической системы без учета природно-климатических факторов и потрясений нельзя. Естественно, я имею в виду не форс-мажорные и плохо предсказуемые явления типа удара из космоса астероидом или кометой, а вполне циклические и хорошо известные геологам и палеоклиматологам явления, сроки которых к тому же вот-вот должны наступить.

Во-первых, это окончание трех-четырехвекового периода относительного геологического спокойствия планеты. По мнению специалистов, с середины XXI века начнется новый цикл геологической активности: вулканизм, землетрясения, природные катастрофы. Вулканизм, как правило, становится «спусковым крючком» похолоданий и биотических кризисов. Пик геоактивности придется на XXII в., и мы получаем неукротимую планету похлеще гаррисоновской.

Во-вторых, раз в 12–15 тысяч лет смещаются полюса и наклон земной оси, что обычно приводит к серьезным природным потрясениям. Последний раз это произошло именно около 15 тысяч лет назад.

В-третьих, геологическая история времени существования человеческого рода «сконструирована» так, что из каждого стотысячелетия 85–90 тысяч лет приходится на ледниковый период, а 10–15 тысяч лет – на потепление. Наша постнеолитическая цивилизация полностью связана с мировой оттепелью, она – порождение межледникового периода. Но период оттепели заканчивается, прогнозируется новый ледниковый период – и не малый, а великий. Разумеется, человечество ныне не то, что 10–15 тысяч лет назад, у него несопоставимо более высокий информационно-энергетический потенциал. Но у этого потенциала есть и разрушительная составляющая, что создает опасности на порядок более серьезные, чем в каменном веке.

Разумеется, глобальное похолодание может стать мощным стимулом дальнейшего развития человека. А может – и терминатором. В любом случае наложение, волновой резонанс трех геоклиматических потрясений на тройной социальный кризис может стать сверхиспытанием. Собственно, «командорские шаги» надвигающегося кризиса уже слышны – по скорости вымирания животных и растений в ХХ веке мы уже вступили в эпоху глобальной катастрофы. Но кто будет слушать биологов?

Для России ситуация осложняется тем, что, по некоторым прогнозам, в случае геоклиматических изменений и катастроф ее территория окажется мало затронутой их последствиями (в отличие от Западной Европы, Северной Америки, Африки). Если учесть, что при двух процентах мирового населения мы контролируем пусть не 1/6, но 1/7 или 1/8 часть суши – необъятные пространства и умопомрачительные ресурсы, включая пресную воду, то слабая Россия оказывается мишенью, фактором, раздражающим ближних и дальних соседей. Причем, если в XIX веке это были соседи главным образом с Запада, то сегодня это соседи со всех сторон света, кроме Севера.

Уже в конце XIX века Запад фактически прислал России «черную метку». «Акт берлинской конференции» 1884 года зафиксировал принцип «эффективной оккупации»: если страна не может как следует добывать сырье на своей территории, то она обязана допускать к эксплуатации более эффективные и развитые страны. Формально это говорилось об афро-азиатских странах, но имелась в виду и Россия, все больше попадавшая в зависимость от западных банков. На рубеже ХХ—XXI веков ситуация типологически повторяется под знаменем глобализации и ее волколаков – ТНК.

В надвигающемся кризисе наша задача – не позволить разорвать страну. Например, не допустить, чтобы сюда хлынули все полчища «трущобного люда». Да, они угнетенные и обездоленные. Но если они придут к нам, то станут обычными грабителями. И если мы будем слабыми, у нас отберут пространство и ресурсы: слабых бьют. Я, например, не могу представить себе Россию без того, что за Уралом. Это не Россия, а выморочная Московия. Я глубоко убежден, что Россия может сохраниться, только занимая свое естественно-историческое пространство. Нам не нужно лишнего (лишним оказались Польша, Прибалтика, Финляндия, Западная Украина, возможно, меньшая часть Средней Азии), но и своего нельзя отдавать ни пяди.

Возвращаясь к приватизированному миру, отмечу, что он – идеальная жертва для кризиса, тем более сочетающего социальные и природные характеристики. Если нужно «подготовить» мир для кризисного уничтожения, все в нем или большую часть нужно приватизировать. Можно сказать, что приватизация, развернувшаяся в мире с 1980-х годов и облегчающая социальный коллапс, – интегральная часть кризиса, причем ее негативные последствия «матрешечного» характера явно не просчитаны до конца теми, кто страгивал спусковой механизм. Они решали свои кратко-и среднесрочные проблемы. И решили их. Но решение среднесрочных проблем части (верхушки) усугубило долгосрочные проблемы целого, а следовательно, и самой мировой верхушки, все менее способной к геостратегическому мышлению. Мелкий лавочник может думать только о лавочке и гешефте, стратегия же предполагает, во-первых, умение слышать Музыку Сфер, Музыку Истории, во-вторых, трагическое мироощущение – необходимое условие самостояния большого государственного деятеля.

Короче, закончилось время фраеров – и наступило время урок. Я уже не говорю о том разлагающем ткань общества влиянии, о самоубийственном для западной цивилизации и белых эффекте, которые оказывают различные меньшинства. Это просто социальные вирусы.

Еще один кандидат на постепенный «выкинштейн» – белая раса (причем по обе стороны Атлантики), которая в силу старения, сытости, утраты воли к жизни и т. п. едва ли сможет сопротивляться молодым и голодным волкам с Юга. Все эти черты проявились в Европе уже на рубеже XIX–XX веков, а две мировые черты многократно их усилили, понизив потенциал психоисторической воли белых народов, о чем много писали в Германии в 1920–1930-е годы.

134
{"b":"132425","o":1}