ЛитМир - Электронная Библиотека

– Аль обчеством нашим брезгуешь? – она видела, что он вдребезги пьян. Он отвесил ей саркастический поклон.

– Коль пришла, оставайся. Милости просим, – издевательски неслось из толпы. Лица были искажены бессмысленной жестокостью, словно у своры собак, терзающих зайца. Они все теснее смыкали вокруг нее кольцо. Прелесть вечера разом померкла. Высоко в небе сверкали холодные звезды. Казя затравленно оглянулась.

– Пожалуйста. Что я вам с-сделала?

– Слухайте, она и говорить толком не может, – в толпе издевательски засмеялись. Вдруг все зашевелилось: кто-то, расталкивая остальных, пробивался вперед. Пополз приглушенный шепоток.

– Глянь, глянь, Сонька Недюжева... чичас сойдутся... Уй, братцы, и визгу-то будет.

В предвкушении интересного зрелища все придвинулись еще ближе.

Сонька, уперев руки в бока, вызывающе рассматривала Казю продолговатыми темными глазами под густыми бровями. На ее смуглом лице была написана такая ненависть, что Казя инстинктивно подобралась, ожидая удара.

– Что ты от меня хочешь? – Казя произносила слова медленно и очень твердо.

Когда Сонька открыла рот, казалось, что оттуда потечет яд. Она заговорила, все сильнее возвышая голос.

– Ты пришла Бог знает откуда и украла у меня мужа, – ее голос стал почти истерическим. – Он мой. Он всегда был моим. Мы детишками всегда играли. С той поры Емелько мой суженый. А ты...

– Разве я виновата, что у тебя недостало смелости за него бороться?

Кое-кто вдруг одобрительно крякнул. Казакам понравился ее отважный ответ. Воспользовавшись этим, Казя продолжила:

– Я на твоем месте не убежала бы в другую станицу, – ее губы презрительно скривились. Сонька в растерянности замялась, не зная, что ответить.

– Всыпь ей, Сонька, – громко посоветовала какая-то баба.

– По мордасам ее!

– Плетюганом!

Толпа глубоко вздохнула и закачалась, как лес при дуновении свежего ветра. Казя недоумевала, за что они ее так ненавидят? Что плохого она им сделала? Соньку она понимала. Она сама ярилась бы еще пуще, если бы какая-нибудь другая женщина отбила бы у нее Генрика. Но остальные... Казя не могла осознать, что им, разгоряченным сивухой и ночной духотой, пришлась бы по вкусу любая жертва. Забава становилась еще более увлекательной от того, что им в лапы попалась именно она, гордая и знатная полячка.

Сонька внимала советам, и ее лицо расплылось в плотоядной ухмылке.

Казя тщетно пыталась отыскать среда своих мучителей хоть одно дружеское лицо. Никто не отвечал на ее отчаянные взгляды.

– Вы смелые, только когда вас много, – бросила она им. – Вы не лучше, чем свора т-трусливых собак.

С гневным ворчанием толпа приблизилась к ней вплотную. В ее одежду вцепились руки. Она отпрыгнула к костру и, вытащив оттуда тлеющее полено, подняла его высоко над головой.

– Первому, кто меня тронет, я разобью голову. Ольга Чумакова шагнула вперед и встала рядом с Сонькой.

– Меня не испугаешь, графиня.

– Верно, Ольга. Чегой-то она разошлась!

– Выгнать ее из станицы!

– А Пугачев? – осторожно напомнил кто-то.

– Постыла она ему, – крикнула Сонька, – Он и пальцем за нее не пошевелит.

– Атаман опять же, – гнул свое осторожный голос, но его перебило надрывное восклицание Ольги.

– Ты дитятко свое уморила.

Казя застыла на месте, словно пораженная громом. Из ее глаз хлынули слезы.

– Ты... ты... – слова не шли у нее из горла. Она размахнулась поленом так, что во все стороны посыпались искры. Ольга Чумакова не отступила.

– Стыдоба, – забормотали некоторые, чувствуя, что дело зашло слишком уж далеко – Рази ж можно говорить такое.

– Это Аксинья ее зельем поила, – злорадно сказала Сонька. – Без Аксиньи она ввек бы не понесла.

Ольга шагнула к Казе и плюнула ей в лицо.

– Польская шлюха!

Толпа ахнула. Казя стояла не шевелясь; по ее щеке сползал жирный плевок. Затем она отбросила полено и молниеносно, как змея, вцепилась одной рукой в Ольгино горло, а другой оцарапала ей лицо.

Ольга вопила и осыпала ее ругательствами, Казя же боролась в полном молчании. Они упали на землю и катались в пыли, так что окружавшим их зрителям пришлось податься назад. Фрол и двое его приятелей с немалым трудом разняли дерущихся женщин.

Фрол рывком поставил Казю на ноги. Ольга стояла с растрепанными волосами; ее кофта была разорвана до самого пояса; на груди краснел ряд глубоких царапин; из носа капала кровь. Казя старалась вырваться из рук Фрола.

– Убью, – шипела она. – Вот только доберусь до тебя. Сонька насмешливо засмеялась.

– Ни одна польская рука не коснется моей жены, – прорычал Чумаков.

– Пусти ее!

Перед ними стоял Пугачев. В его глазах горела дикая злоба.

– Пусти, не то руки поотрываю.

Фрол разжал хватку. Казя рванулась к Ольге, но Пугачев остановил ее.

– Нет, – сказал он резко. – Теперича это промеж нас, мущин.

– Слухайте, – сказал Рыкалин, один из дружков Фрола, – храбер бобер.

– Ну да, – поддакнул Любишкин, – языком мести каждый горазд.

– Собака лает... – Чумаков криво ухмыльнулся. Он всегда завидовал влиянию Пугачева в станице.

Пугачев наотмашь ударил его по лицу, и Чумаков, попятившись назад, опустился на землю.

– Ты будешь биться со мной, – угрожающе сказал Пугачев. – Ты и твои прихвостни.

– Уж я с тобой поквитаюсь, – Чумаков выплюнул зуб. – Пора приспела тебе окорот дать.

– Не надо, Емельян, – просила Казя, – не надо.

– Пошлите за атаманом, – закричал Пугачев. – Приведите его сюда.

Он успокоил Казю, и она прижалась к его плечу, благодарная за защиту.

Толпа заволновалась в предвкушении поединка.

Дмитрий Бородин поднял вверх руку, призывая к молчанию.

– Емельян Пугачев вызвал Фрола Чумакова на бой, – громко объявил он и повернулся к соперникам. – Вы будете биться на кулаках?

– Нет, – ответили они в один голос.

– На кнутах?

– Да.

– Он должон биться и с нами, – сказал Рыкалин. – Он поносил нас.

– С нами тремя, – добавил Любишкин. – Таков казацкий закон.

– Казацкий закон, – как эхо откликнулась дюжина голосов.

– Но он не может! – Казя шагнула вперед, но Наталья потянула ее за рукав, прошептав: «Не надо, Казя».

– Он не может. Их трое.

Бородин печально на нее посмотрел. Он не мог ничего поделать. Казацкие обычаи были стары, как сама степь.

– В первый черед он будет биться с Фролом Чумаковым. Ежели он возьмет верх, то, когда оправится, будет биться с Иваном Рыкалиным, а потом с Мироном Любишкиным. Он будет биться со всеми тремя, ежели Казя Раденская останется в Зимовецкой. Понятно?

Пугачев кивнул, плотно сжав губы.

– Принесите кнуты. Очертите круг. Расчистите землю. Подкиньте в костер дров. И поторапливайтесь, – он хотел как можно быстрее покончить с досадной историей.

Закипели приготовления. Ремни кнутов как следует вымочили, чтобы они были гибче, и, свив аккуратными кольцами, отложили в сторону. Бойцы поочередно окунули голову в бадью с холодной водой, чтобы выветрить хмель. Затем они разделись до пояса и расположились друг против друга. Станичники образовали большой круг и, ожидая начала, оживленно переговаривались. В станице уже давно не видывали подобного. Бой обещал быть захватывающим, недаром эти двое были врагами. Казя стояла радом с Натальей и Агриппиной. Напротив них стояли Сонька и Ольга Чумакова, которая прижимала к кровоточащему носу тряпицу.

Соперникам дали кнуты. Эти кнуты с шестиаршинными кожаными ремнями использовались для укрощения диких жеребцов. Внутрь круга ступил атаман.

– Порядок вы знаете, – сказал он. – Вы должны держать за спиной левую руку и бить в свой черед, когда забьет барабан.

Пугачев и Чумаков кивнули.

– Вы будете биться, покуда один из вас не упадет.

– Да, – сказал Чумаков.

Он стоял, слегка сгорбившись; его невероятно длинные руки висели вдоль туловища; на груди курчавились густые черные волосы. Рядом с ним Пугачев, хотя и был выше, выглядел послабее. На его плече багровел шрам от татарской стрелы. Чумаков громко, словно выпалил из мушкета, щелкнул кнутом и с довольной ухмылкой обвел взглядом толпу. Пугачев был неподвижен, как статуя, и не отрывал от Чумакова немигающих глаз.

40
{"b":"13244","o":1}