ЛитМир - Электронная Библиотека

– Я только съезжу на речку. Хочу увидеть рысь. Павел говорит, у нее появились детеныши.

Она посмотрела на него с задорной улыбкой.

– Не загони лошадь, – предупредил он. – Не то я задам тебе хорошую трепку. Будь я проклят, если не задам.

– Я буду обращаться с ней бережней, чем с младенцем, – засмеялась Казя. – Это ведь по-казацки, верно?

Он с проклятием шлепнул кобылу по холке.

– Убирайтесь скорее и оставьте старика в покое.

Достигнув деревьев, она пятками пришпорила Кингу, и та быстрым галопом понеслась меж высоких дубов по направлению к горному кряжу. Из-под копыт Кинги летели сверкающие брызги грязи. То и дело Казе приходилось приникать к ее натянутой, как струна, шее, чтобы не задеть головой свисающих веток. Лошадь охотно и чутко откликалась на каждое девичье движение, словно стремясь бешеным бегом утолить свои собственные желания. Слившись с животным в одно целое, Казя безраздельно упивалась ощущением силы и скорости. Ветер густым потоком развевал ее волосы, она громко смеялась, казалось, что в ее жилах течет не кровь, а крепкое искрящееся вино.

Тропа стала круче, и Казя немного придержала лошадь, но Кинга, натягивая удила, все еще порывалась мчаться прежним галопом. На росчисти, покрытой клубами дыма от сжигаемых бревен, Казя остановила недовольно храпящее животное. Два угольщика – седой старик в рваном тулупе и смуглый юнец, похожий на когда-то пророчившую им цыганку, – бросили рубить бревна и, обрадовавшись передышке, оперлись на длинные ручки топоров.

– Славный день, – сказала она, переводя дух после долгой скачки.

– Таких бы побольше, пани. Зимы мы навиделись.

Его бородатое лицо сияло от пота. Они оба сняли свои грубые шапки. Старик сделал было попытку повалиться ничком на землю, как это было принято у крепостных холопов, но она с нервной улыбкой остановила его.

– Пожалуйста, не надо.

Они стояли, теребя в грязных мозолистых руках кроличьи треухи.

– Вы видели рысь с детенышами?

– Как же, она живет у реки, – он указал костлявым пальцем по направлению к видневшемуся за деревьями кряжу. – Вон там будет молодая березка, а рядышком яма. Звезда там упала, люди так говорят. Оттуда и река, как на ладони, и рысь будет видна, ежели она пить придет.

Юнец угрюмо молчал, не сводя с нее глаз.

– Держитесь от нее подальше, пани, – продолжал бородач. – С рысью шутки плохи.

– Спасибо, – сказала Казя. Она улыбнулась юноше, бессознательно пытаясь завоевать его симпатию, но он только отвел глаза, не желая встречаться с ней взглядом.

– Пани... – начал старик и замялся, изучая блестящее лезвие своего топора.

–Да?

– В наших краях, сказывают, турки балуют. Жгут басурманы направо и налево, и грабят, и в полон берут. Сказывают...

– Вы всегда сможете надежно укрыться за стенами Волочиска.

– Да благословит вас Бог за вашу доброту, пани.

– Поблагодари пани, язык у тебя, что ли, отсох, – напустился он шепотом на своего напарника. Тот промычал что-то неразборчивое, ковыряя носком башмака землю.

– Турок бояться нечего, – сказала Казя. – Давно их у нас не было, вот они и осмелели. Сюда скоро пришлют драгун, так турок и след простынет.

– С драгуном турок никак не сладит, – энергично закивал старик.

– Мне пора ехать.

Она взмахнула на прощание хлыстом, рукоять которого была оправлена серебром, и пришпорила Кингу.

– Оставайтесь с Богом, – крикнула она уже на скаку.

– Храни вас Бог, пани, – зычно крикнул в ответ лесоруб.

Он перекрестился, поплевал на ладони и взялся за топор, велев юнцу делать то же. Мальчик провожал взглядом исчезающую среди деревьев фигурку Кази. Наконец он тяжело, со скрытым гневом, вздохнул.

– Ее превосходительство изволила перемолвиться с нами добрым словом, будто мы такие же люди, – пробормотал он горько.

– Не мели языком, а шибче маши топором. Она добрая барыня, всяк видно.

Вместо ответа молодой человек так хватил топором по бревну, что во все стороны со свистом полетели щепки.

Казя сидела, прислонившись спиной к березке, и смотрела вниз на бурлящую реку. Вода все еще оставалась мутной от талого снега; берег реки, круто вздымаясь, сливался с покрытыми лесом холмами. Из-за глупой ссоры эта земля была для нее запретной. Нельзя было ни охотиться в лесу, ни скакать по широкой равнине, расстилающейся за лесом. Казя сердито повернулась, так что с ветвей дерева на нее градом посыпались капли. Вдруг Кинга затрясла мордой, испуганными глазами уставившись на кромку реки.

По белому речному песку медленно кралась рысь, следом за ней вперевалочку семенили два пухлых пушистых рысенка. Добравшись до реки, рысь жадно припала к воде, ее длинные уши с кисточками на концах стояли торчком, ловя малейший подозрительный звук. Рысята играли на песке, то и дело натыкаясь на свою мать. Она тихонько рычала, стреноженная кобыла при этом боязливо пятилась назад, натягивая поводья. Казя заворожено наблюдала за ними, до тех пор пока маленькая семья не скрылась в лесу. После этого девушка растянулась на дне ямы, уже поросшей нежной молодой травкой. Казя лежала на спине и не видела ничего, кроме бездонного голубого неба.

Какой счастливой выглядела эта дикая лесная семья, хотя четвероногая мать должна была быть постоянно настороже, опасаясь таящихся всюду стервятников, волков, людей. Но разве любовь, которую она питала к своим детенышам, не служила наградой за безмятежное одиночество? Если ты любишь, значит, ты несвободен. Но она сама разве свободна? Взять хотя бы сегодняшнее утро с патером Загорским. Казя вздрогнула, вспомнив его влажные, нависшие над ее плечами руки. Однако... Казя гладила мягкую упругую траву, а мысли в ее голове торопливо гнались друг за другом, словно белые облачка в небе, подгоняемые невидимым ветром.

Где-то далеко закуковала кукушка, тут же в липненском лесу отозвалась еще одна птица, потом другая, и вскоре все вокруг наполнилось мерным убаюкивающим звуком. Она закрыла глаза под палящими лучами солнца, наслаждаясь щекочущей кожу травой. Ее страсть к природе была больше, чем простая любовь к красивым пейзажам. Вертела ли она в руке цветок или рассматривала желтый опавший лист, чувствовала на своем лице ожог метели или сжимала в ладони комок черной земли, так что он медленно крошился между ее пальцев, она испытывала при этом столь глубокое наслаждение, что зачастую с ее губ срывались короткие бессвязные стоны, выражавшие боль и восторг одновременно.

Минуты полного безмятежного покоя погрузили девушку в сон.

Она проснулась внезапно, что-то ее встревожило: лязг уздечки, ржание лошади, чья-то тень, мелькнувшая перед ее смеженными веками. Мгновенно, как животное, учуявшее опасность, она очнулась ото сна и присела, нащупывая рукой хлыст.

Кто-то, темный и неподвижный, как изваяние, стоял на краю ямы, заслоняя собой заходящее солнце.

– Кто вы? Что вам надо?

Она прищурилась, всмотрелась пристальнее, и понемногу очертания фигуры прояснились. Это был молодой человек в бледно-зеленой охотничьей куртке и заляпанных грязью сапогах; его темноволосая голова была без шляпы, а на поясе висел длинный кинжал. Он улыбался.

– Опустите хлыст, – сказал он, – вы держите его, будто саблю.

Она немножко расслабилась, но не спешила опускать свое единственное оружие.

– Ваша лошадь стреножена на земле Баринских. А вы сами уверены, что не нарушили частных владений? – в его голосе звучала легкая насмешка.

– Глубокий здесь брод, – сказал он. – Вы не возражаете, если я вытряхну воду из моих сапог.

Она неуверенно кивнула. Не говоря ни слова, он снял огромные тупоносые сапоги и начал сосредоточенно вытряхивать из них воду, с хлюпаньем лившуюся на траву. Наконец, он сказал:

– Вы ведь Казя, верно?

– Да, а вы...

– Генрик Баринский. Помните, когда мы с вами виделись в последний раз, все кругом были злы друг на друга. Сейчас вы не собираетесь злиться? Если хотите, пожалуйста, только скажите мне. Я натяну свои мокрые сапоги и уеду отсюда.

7
{"b":"13244","o":1}