ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

У меня трепетало сердце от желания скорее тронуться в волшебные земли за синими горами. Много старик рассказывал и о законах, и о власти в Иране, что, мол, в Персии — не как в России: за веру не мучают людей и не ссылают на каторгу или в тюрьмы. Там за веру никого не трогают, ибо Риза-шах разрешает в Персии всякую веру. «У вас, — говорит, — воров, убийц, плутов и блудников советская власть прощает, а у нас ворам пальцы отсекают, убийц и разбойников вешают на уличных столбах, чтобы все видели и чтобы каждому трижды страшно было даже подумать совершить такое злодеяние».

Совсем родным казался мне этот старик с его белой бородой, замасленной чалмой на голове и разодранным ветхим халатом. Я старика очень полюбил, и старик меня полюбил, и сказал моим хозяевам, что он меня любит как своего сына, и назвал меня по-своему: «Али-Абдул-Гасан».

Я умолял его переправить меня как можно скорее через границу, но старик отвечал, что сейчас он не может, у него есть дела. Кончится жатва, соберут урожай, расплатятся с ним, и придёт время трогаться в далёкий путь. «Потерпи, потерпи… Я ещё должен найти тебе персидскую одежду. Чтобы говорить всем по дороге, что мы идём в Мекку поклониться святым местам, а тогда нас в любой деревне накормят и напоят, и денег не будут требовать. Те люди, что живут на границе — верующие, и не выдадут нас».

ГЛАВА 2

Вещий сон об аресте. — Арест и истязания. — В подвале ГПУ. — Появление Старца.

Я всё ожидал и всё смотрел на высокие горы. Они уже были не синие, а бледно-голубые, ещё покрытые снегом у вершин. «Там, за горами, — думал я, — иначе люди живут, там я найду дорогу к истине, покой на душе и сердце».

Всё сильнее и сильнее охватывала меня уверенность, что там и есть то, что я давно ищу, всё больнее сжималось сердце тоской по далёкому, желанному краю.

Я очень томился, ожидая старца, и время уже пришло, а старик всё не приходил. Стал я горевать и думать, что, наверно, я ему мало обещал заплатить, а старик из восточной вежливости не захотел меня обидеть прямым отказом. Я должен был найти его и сказать ему, что отдам всё, что у меня есть, в одной рубахе отстанусь…

Меня успокаивали друзья, что, де, старец задержался по делам, но скоро придёт.

Случилось так, что в эти самые дни моих тревог, идя по улице, я нашёл деньги. Я очень обрадовался такому счастью, ибо мог дать теперь старику гораздо больше, да и мне на расходы останется достаточно. Сперва я решил, что потерял их какой-нибудь торговец, а торговцев я не любил. Но едва я пришёл домой, как меня стали мучить другие мысли: «Может быть, и не богатый потерял их, и не торговец, а такой же бедный, как и я?..»

Эти сомнения закопошились внутри и стали покалывать. Я старался отогнать угрызения совести и всё успокаивал себя: торговец, конечно, торговец потерял… Я лёг спать и решил помечтать о том, как будет всё хорошо с такой кипой денег! Но радости никакой не получалось. Всё сильнее и сильнее одолевали меня другие мысли. Почти всю ночь я не мог уснуть. Теперь уж я почти был уверен, что их потерял бедный человек. Да как же я сразу не понял этого? Достаточно было взглянуть на ту тряпку, в которую они были завёрнуты! Кто-то страдает и мучается в эту ночь. А сколько он искал их, с бледным лицом и льдом на сердце? То мне чудилась бедная вдова с малыми детьми; то какая-то женщина, которую ругают, бьют и гонят из дому; то какие-то дети, сидящие без хлеба. Самые жалостливые и укоряющие мысли заполнили мою голову и гнали прочь сон… Вот, мол, я собираюсь в далёкий и опасный путь, а Бог меня накажет за чужие слёзы, за присвоенное добро бедняков, и попадусь я в руки охраны, не будет мне успеха и счастья за это!..

Еле дождался я, пока рассвело, и пошёл искать того, кто потерял деньги. Я бродил по улицам, везде спрашивая, и набрёл, наконец, на след. Потерял их человек верующий, я его часто встречал на — молитвенных собраниях, хотя и не был с ним знаком. Он приехал издалека и арендовал землю под огород, а деньги занял, чтобы довести огород до толку. Правда, все в его семье были весьма печальны от горя (и детей у них было много), но не бранились, а как истинно верующие молились Богу.

И когда я пришёл и отдал им деньги, нельзя было описать их радости и счастья, что Бог услышал их молитвы. Они меня и обнимали, и целовали, и обещали завалить меня всем, что уродит их огород.

Их радость была понятна. Но моя радость была совсем иная, о ней трудно говорить и писать. Для неё нет слов, и не всем она знакома, Я был рад, когда нашёл деньги, но когда возвратил их — обрёл иную радость. Может быть, эту радость знают те, кому приходилось спасать людей от смерти, накормить голодного, нагого одеть и страждущего избавить от страданий; вообще, сделать благо и радость не себе, а другому, и от этого быть более счастливым, нежели тот, кому помог.

Когда я вышел из дома огородника, у меня стало на сердце так легко и светло, что и передать трудно, Я пошёл к морю, хотел помолиться, но там сновали люди и шумели волны, а мне хотелось тишины и одиночества. Я направился за город, к лесу и тишине.

Было солнечное утро, тёплый аромат струился от травы и цветов в поле. За полем был лес, а дальше горы, те самые, манившие меня и сулившие счастье, мир и покой… Я не могу выразить, что случилось со мной. У меня было такое чувство, будто я растворяюсь и сливаюсь с полем, травою, стрекотом кузнечиков, воздухом и солнечным светом. Свет утра совсем изменился и стал каким-то сияющим, всепронизывающим и розовым. Всё дрожало и искрилось перед моими глазами, а в душу и сердце потоком лилась блаженная и неописуемая радость. Мне казалось, будто я поднимаюсь над всем. Я опустился на колени в траву, с трудом овладел собою и хотел помолиться и поблагодарить Бога за ниспосланную мне радость и блаженство. Я шептал: «Господи… Господи…», с языка срывались обрывки обычных молитв, но они звучали как-то чуждо и жалко. Они гасили свет и всё блаженство.

Я возвращался домой, и мне показалось, что в это утро я понял три сокровенные вещи: что только совершая доброе дело, можно всем своим существом почувствовать присутствие Бога; что, быть может, те безмерные страдания, которые сейчас посланы людям, даны им в наказание за то, что они потеряли милосердие и доброту к своим ближним; и часто самая высокая молитва — молитва без слов…

Старика всё не было.

Наконец, не осталось у меня больше терпения дожидаться его. Было ясно: что-то с ним случилось. Я решил идти один, без проводника.

Нашёл гамак, чтобы, подвесив его между деревьями, спать, не боясь быть растерзанным зверями, и решил пробираться через леса и горы один, сколько хватит сил.

Мне говорили, что без проводника никак не пройти — заблудишься, ибо всюду непроходимые заросли, дикие звери, да и люди там не лучше зверей: за рваную рубашку убьют. Но удержать меня от намерения идти — больше уж ничто не могло. Душа моя тревожилась и как бы что-то предчувствовала. В ночи мне что-то шептало: «Торопись!.. Торопись!»

Уже почти всё было собрано в дорогу, как вдруг я заболел странной болезнью, вернее, — не болезнью, а каким-то оцепенением. Всё тело охватила слабость. Меня тянуло к покою, к неподвижности. Я садился где-нибудь в уединённом месте, чтобы меня ничто и никто не беспокоил, и сидел долго-долго, часами. И казалось мне, что я ни за какие блага не нарушу свой покой и это блаженное оцепенение. Словно в горячей воде сижу, радостная слабость, не хочется и пошевельнуться, и в голове одна мысль: «Только бы никто меня не увидел, только бы никто сюда не пришёл!»

До этого я был полон воли, горячо и хлопотливо собирался, теперь же рассудок меня торопит и зовёт в путь — а я не хочу и пошевелиться.

Потом пришли сны. Чёрные и тревожные, полные какого-то страшного предчувствия. Эти сны вывели меня из оцепенения, я превозмог свою болезнь и стал лихорадочно собираться. У меня появилось такое чувство, будто за мною погоня, ещё далёкая, неслышимая, но уже нельзя терять ни минуты.

5
{"b":"132445","o":1}