ЛитМир - Электронная Библиотека

– Соображения наши, господин бальи, вполне верны, – отрывисто промолвил император. – А какие другие выгоды представлялись бы для России, если бы я принял ваш орден под непосредственную мою власть?

– Ваше величество стали бы во главе древнейшего дворянства всей Европы – этого самого древнейшего оплота каждой монархии – оплота, истребляемого теперь с таким ожесточением французскими революционерами. Вам, государь, конечно, известно, что в состав нашего ордена входит цвет европейского дворянства, что для поступления в число рыцарей по праву происхождения, в число так называемых «cavalieri di giustizzia», нужно доказать древность рода…

– Я полагаю, однако, – порывисто заметил император, – что, если бы главою вашего ордена был самодержавный государь, то всякие ограничительные для него условия по принятию в орден были бы неуместны. – Статуты наши в этом отношении не представляют особых затруднений: они дозволяют великому магистру принимать, по собственному его усмотрению, и тех, кто не удовлетворяет генеалогическим требованиям. Если такое лицо оказало особые заслуги, то оно может быть принято в разряд так называемых «cavalieri di grazzia». Полагаю, ваше величество, – не без некоторой надменности продолжал Литта, – что такое право весьма достаточно для монарха, который хотя и может каждого из своих подданных сделать дворянином, бароном, графом, князем, герцогом, но не может сделать древним дворянином, потому что не в силах дать благородных предков тому, у кого их нет. Это свыше власти государя.

Гневный огонь вспыхнул в серых глазах императора, и видно было, что кровь бросилась ему в лицо.

– Было бы вам известно, господин бальи, – заговорил грозным голосом Павел, – что я не люблю вступать с кем бы то ни было в разговоры о некоторых предметах. – И при этих словах он сделал движение рукою, как будто устраняя что-то от себя. – Я имею привычку требовать, чтобы в иных случаях только выслушивали мое мнение. Выслушайте и вы его: я ценю только личные заслуги и не обращаю никакого внимания на знатность и древность рода. Я кончил, теперь вы можете говорить…

– Принимаю смелость заметить вашему величеству, что орден наш и при тех условиях, о которых я упоминал перед вами, совершенно разнится по своему устройству от федерального дворянства. Он – военно-монашеское учреждение, а ваше величество, конечно, изволите знать, что первая обязанность и воина, и монаха – повиновение. Мы обязаны во всем повиноваться великому магистру, и статуты наши гласят, что послушание старшим выше жертвы Богу. Если бы наш орден отказался блюсти это, то он не мог бы вовсе существовать. Благоволите, государь, принять во внимание еще и то, что рыцари ордена отличались постоянно покорностию перед избираемыми ими же самими великими магистрами, и несомненно, что такая покорность дошла бы у них до безграничного повиновения, если бы они в лице своего вождя увидели помазанника Божия. Древность же дворянского происхождения нисколько не помешает им быть самыми послушными, самыми верными и самыми преданными слугами того, кому они, при благости Божией, вручат верховную над собою власть…

Император, закусив нижнюю губу, внимательно прислушивался к словам Литты, и его прежде суровое лицо принимало постепенно выражение снисходительности.

– Замечания ваши, господин бальи, совершенно верны, – сказал он. – Но не удивится ли вся Европа, когда она увидит, что я, иноверный государь, глава церкви, которую вы, католики, признаете схизмою, становлюсь верховным повелителем ордена, обязанного прежде всего повиновению главе католической церкви – святейшему папе римскому?

– Не тому, государь, удивится Европа, – с воодушевлением возразил Литта, – а тому, что рыцари-католики избрали своим вождем иноверного монарха!.. Не будет ли такое избрание свидетельствовать перед целым светом о том могуществе, какое находится в руках этого государя, а также и том беспримерном великодушии, какое он оказал всему христианству, забыв несчастный раздор между церквами восточной и западной. Ваше величество явили бы собою небывалый еще пример того, как должны поступать христианские монархи в ту пору, когда безверие грозит поколебать не ту или другую церковь в отдельности, но вообще все евангельское учение. Ваше величество стали бы первым поборником всего христианского мира…

– Я поговорю об этом с вашим братом; он, как нунций его святейшества при моем дворе, разъяснит мне некоторые частности по такому слишком щекотливому вопросу… Но вот еще что: какой исключительный титул носит ваш великий магистр – Altesse aminentissime? Мне известно значение этого титула, и я думаю, что если бы, положим, я возложил на себя звание великого магистра державного ордена Иоанна Иерусалимского…

Литта с изумлением и радостью посмотрел на государя, от которого не скрылось чувство, овладевшее бальи.

– Не принимайте моих слов даже за самое отдаленное предположение, – поспешил добавить император, – я обращаюсь к вам просто с вопросом: если бы я принял звание великого магистра, то не следовало ли бы мне присвоить титул «Majeste imperiale eminentissime» – «преимущественнейшего, преосвященнейшего императорского величества?» – как бы про себя добавил по-русски Павел.

– Это было бы вполне основательно, государь, но орден наш не смеет льстить себя такою несбыточною надеждою… О, как высоко поднялось бы значение рыцарства, если бы теперь вождем его явился монарх, подобный вашему величеству, к стопам которого орден положил бы всю свою былую славу, в полной уверенности, что она воскреснет и засияет снова! – торжественно произнес Литта. Он замолчал и поник головою.

– Скажите, господин бальи, – заговорил император, как будто припоминая что-то, – ведь и женщины вообще, не говоря о принадлежащих к царствующим домам, могут входить в состав вашего ордена? Мне помнится, что я читал это у аббата Верто…

– Так точно, ваше величество. Орден святого Иоанна Иерусалимского, учрежденный первоначально с благотворительною целью, открыл в свою среду доступ и женщинам. Только впоследствии, когда иоанниты обратились в рыцарскую общину, обычай принимать в орден женщин несколько ослабел, а затем со временем и вовсе уничтожился; но статуты ордена нисколько не препятствуют их вступлению в нашу среду.

– Это необходимо было бы возобновить, – с живостью заметил император.

– Вы, конечно, знаете, что женщины – могущественная сила в обществе, и очень часто они в состоянии сделать то, чего мы, мужчины, не можем, не хотим или не умеем сделать… А кстати, вы уже давно знакомы с графиней Скавронской?

– Я имел честь познакомиться с графиней еще в ту пору, когда покойный муж ее был посланником в Неаполе. По приезде в Санкт-Петербург, я, разумеется, возобновил это знакомство…

– Гм… – проговорил протяжно император. – Благодарю вас, господин бальи, за вашу беседу; я вскоре опять увижусь с вами, а между тем прикажу князю Куракину переговорить с вами о делах ордена. Я думаю, впрочем, что после того, как я разослал ко всем европейским дворам извещение о принятии ордена под мое покровительство, никто не посмеет посягнуть на его права и независимость.

Сказав это, Павел Петрович слегка поклонился Литте в знак того, что аудиенция кончилась, и подал ему руку, которую бальи поцеловал, преклонив колено перед императором.

X

Среди дам, украшавших собою в исходе прошедшего столетия придворные балы в Петербурге, была и императрица Мария Федоровна. Хотя ко времени воцарения ее супруга первая молодость государыни уже миновала, но тем не менее ее величественный и стройный стан, кроткий, как будто успокаивающий взгляд, а также нежные и привлекательные черты лица и в эту пору жизни делали ее заметною красавицею. Вдобавок к этому она своею обходительностию с гостями оживляла балы, даваемые императором Павлом, отличавшиеся строгою церемониальной сдержанностию. Государь, считавшийся прежде одним из лучших танцоров в Петербурге, перестал уже танцевать и только при открытии бала делал несколько торжественных туров польского с теми дамами, которым он хотел оказать свое особенное внимание. Затем, в продолжение всего бала, он ходил по зале в сопровождении дежурного флигель-адъютанта, следовавшего за ним в ногу, шаг за шагом, и ожидавшего от него каждую минуту какого-нибудь, иногда весьма сурового приказания. Случалось порою, что император в самом разгаре бала, заметив какую-нибудь неисправность в форменной одежде кавалера, или его неучтивость к даме, или невнимание к высшему лицу, отдавал флигель-адъютанту приказание отправить тотчас провинившегося или на гауптвахту, или в Петропавловскую крепость. Иной раз бальная зала обращалась на некоторое время в аудиенц-залу: дежурный камергер по приказанию государя вызывал на средину залы того из присутствующих, с кем государь желал говорить, и вызванный таким образом вдруг узнавал о какой-нибудь особенной к нему милости государя или, сверх всякого ожидания, подвергался строгой опале. Порою император приказывал мужчинам-танцорам приглашать дам и танцевать с ними вышедшие уже давно из моды танцы – гавот и менуэты.

14
{"b":"13246","o":1}