ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Не духовная нищета, но нищета, возникшая вследствие служения духовному, – сказал Соломон Моисеевич, кушая салат. – «Блажен тот, кто сделался нищим по велению духа» – вот как следует читать.

– По велению духа ты и жену сделал нищей, – сказала Татьяна Ивановна, – всю жизнь сидел в кресле, лицо руками закрывал. И шутки у вас дурацкие, и зарплаты никакой.

– По велению духа! – восхитилась Инночка. – Именно так!

– Глупости! – отрезала Татьяна Ивановна. – Не мог Христос сказать такую ерунду. А нигде не сказано, что блаженны те, которые семью кормят?

– Увы, – развел руками Голенищев, – сказано прямо наоборот: посмотрите на птиц небесных, они не сеют, не жнут. И мы, искренние юродивые, российские интеллигенты, должны вести себя так же.

– Но говорится не о теле, а о душе, – и Лиза удивилась своей храбрости, говоря свободно со взрослыми, – не копите в душе сокровищ, раздайте их. Труднее расстаться с душевными приобретениями, чем с материальными. Опорожняйте душу, пусть душа станет нищей, вот что сказал Христос.

– Вы трактуете слова Христа, как высказывание против богатства личности? Хочу предостеречь, милая Лиза, вы на неверном пути. – Рихтер даже салат жевать перестал и предостерегающе поднял палец. – Я объясню сейчас…

VII

Однако их разговор был прерван женскими криками.

– Что это? – осведомился Соломон Моисеевич. – Кажется, зовут, кхе-кхм, на помощь?

– Соседи веселятся. Вот вам, Татьяна Ивановна, и народные гулянья.

А женщина все кричала. Нехороший был крик, так кричат от боли.

– Говорят, там притон.

– Притон? – полюбопытствовал Соломон Моисеевич. – И кто живет в притоне?

– Проститутки живут.

– То есть как проститутки?

– Женщины, – пояснила Елена Михайловна, – торгующие своим телом.

– За деньги?

– Именно за деньги. Не очень большие деньги, полагаю, но все-таки деньги.

– Теперь такая инфляция, – заметил Голенищев, – что это практически альтруизм.

– Какая низость, – высказал свое мнение по этому вопросу Соломон Моисеевич, – это абсолютно аморально. Надо милицию пригласить.

– Не станет милиция связываться. Привыкли.

– Вы хотите сказать, – Рихтер поднял брови, – что унижение людей, моральная нечистоплотность – стали нормой? Никогда не поверю!

– Я с ними поговорю, – сказал Павел и встал.

– Сиди, – сказал Кузнецов, – не хватало, чтоб на свадьбе глаз подбили. У меня друг на свадьбе ввязался в историю. – Он осекся, сообразив, что скажет лишнее. Его опыт никак не совпадал с опытом других гостей. Расскажи он им про драку на свадьбе Сникерса, про нож, который он в последний момент выбил у отца невесты, то-то бы они разахались. Небось, нож держали в руках, только когда бутерброд маслом мазали.

– Все-таки надо позвать милицию, – воззвал к присутствующим Соломон Моисеевич, – я определенно настаиваю на своем мнении.

– Вот ты и позови, – сказала Татьяна Ивановна, – вечно других подначиваешь.

– Я подначиваю? Просто не знаю номер телефона.

– Всегда все должны делать другие. А ты, барин, приказы шлешь.

– Никогда не звоню в милицию, – надменно сказала Елена Михайловна, – я милицию презираю.

– Я выйду и поговорю, – сказал Павел. – Сейчас.

– Успокойтесь, в проститутках ничего опасного нет.

– В конце концов, лучше проститутки в соседях, чем ГБ.

– Да уж, не тридцать седьмой год.

– И не семьдесят седьмой. Помните, как мы книги жгли?

– «Архипелаг» сожгли, а Соломон на всякий случай еще и «Винни-Пуха» спалил.

– Дед всегда ждал ареста.

– А помните, Соломон считал, что его прослушивают?

– Дед думал, что за ним из телевизора подглядывают, и накрывал телевизор пальто.

– Кстати сказать, тем самым испанским пальто – вот когда пригодилось.

– А вдруг правда подглядывали?

Крики усилились. Слушать их было неприятно.

– А почему вы считаете, что это не ГБ? – беспокойно спросил Соломон Моисеевич. – Вполне возможно, что истязают кого-то. Да-да, времена возвращаются.

– Кого сейчас ГБ истязает, помилуйте, Соломон Моисеевич. Комитетчики бедствуют, им не до нас. Зарплата копеечная; бедолаги крутятся, чтобы деточек прокормить. Госсекреты продают – да вот беда: не берет никто. Им только рихтеров сейчас ловить. Какой с вас навар, – и Голенищев принялся объяснять Соломону Моисеевичу особенности российского бюджета. Рихтер слушал и ничего не понимал.

– В пятьдесят втором, – сказал он, – меня взяли по доносу соседа.

– Хорошие люди были, приветливые, – не замедлила с репликой Татьяна Ивановна. – Если бы не твое барство, если бы не твое всегдашнее наплевательство, ничего бы не случилось. Зачем ты их до этого довел, зачем? Тебя сколько раз звали с людьми посидеть в праздники, а ты с ними даже на лестнице не здоровался.

– Согласись, бабушка, это не повод для доноса.

– Сосед потом так плакался, так убивался! Он ведь не по злобе – так, от обиды. Довели человека. Ты ведь кого хочешь своим барством доведешь.

– Дед чудом не погиб в лагерях. Если бы не реабилитация пятьдесят третьего…

Что они знают про лагеря, думал Кузнецов. Лишь бы языком молоть. Кого из них по-настоящему прогнали через парашу, кто из них хлебал баланду? Сунуть бы любого из вас на пару часов в колонию в Сыктывкар. Что за повадка у людей, все время врать. Рассказать бы им, как бывает.

– По крайней мере, шпану в соседней квартире никто из нас не провоцировал.

– Время смутное, нечисть из всех щелей лезет.

– Такая страна.

– Милиции нет, комитетчиков нет, распустились.

– Сталина на них нет.

Кузнецов хотел было высказать свое мнение на этот счет, но опять удержался. Это они не в том смысле говорят, подумал он. Это они не всерьез. Сталина им не жалко. Здесь все время шутят.

Теперь за дверью кричало сразу несколько человек, ругались грубые голоса.

– Это каждый день так?

– Притон.

– Сегодня вся страна – притон!

– Если так, если так…

– Леня, только ты не ходи, умоляю, – вскрикнула Инночка. – Кто они и кто ты. Подумай! Ведь это дикари!

– Берегите себя, Леонид, – сказала Елена Михайловна, – интеллигент должен знать себе цену. Не выходите, я вас прошу.

– Останусь и буду охранять вас. – Голенищев склонился к ее руке и поцеловал в ладонь.

– Я сама выйду, – сказала Татьяна Ивановна, – что за безобразие.

Струев, как всегда без колебаний переходивший к действию, легко встал и пошел к дверям. Он сделал это так быстро, что никто, даже осторожный Соломон Моисеевич Рихтер, не успел сказать и слова. Впрочем, для знавших Струева в этом не было ничего особенного: ясно, что если присутствует Струев, то действий ждут от него, от кого еще? Странно было бы, если бы он не вышел. Он сам бы первый и удивился. Он толкнул дверь и ступил на лестничную площадку. Его встретили два человека, каждый был неприятен.

Они улыбнулись Струеву; какой ты дурак, говорила эта улыбка, ну иди сюда, дурак, иди. Струев улыбнулся в ответ, он знал, что его кривозубый оскал выглядит страшнее. Потом Струев увидел, что они смотрят через его плечо; позади Струева в проеме двери встал Кузнецов. Руки Кузнецова висели вдоль его тела. Он поднял одну из них, тронул Струева за плечо, чуть подвинул. Теперь они стояли рядом.

– Вы ко мне? – спросил Кузнецов. Он всегда говорил эти слова, когда доходило до драки. В его понимании эта фраза значила много: я здесь, я беру все на себя, не смотри на других, тебе надо иметь дело со мной.

Существует распространенная теория драки, основное положение гласит, что искусство рукопашного боя всегда обеспечивает победу над неграмотной силой. Важно знать приемы: противопоставленные невежеству, они побеждают. Руководствуясь этим соображением, новые криминальные структуры вербовали спортсменов – и спортсмены, понимая, что спорт денег не принесет, шли в бандиты. Шли они по тем же соображениям, по каким художники шли заниматься рекламой, а поэты – работать менеджерами по связям с общественностью. Если бы Струев дал себе труд задуматься над этим, он бы присмотрелся к противникам – теперь любой неблагонадежный тип мог оказаться чемпионом по боксу. Струев, однако, был слишком высокого мнения о себе, ему безразлично было, кто перед ним и сколько их. Их всего-навсего много, обычно говорил Струев, а я – целый один. Нарвешься когда-нибудь, говорил осторожный Пинкисевич, но Струев только скалился в ответ. Кузнецов же, видевший много драк, спорт презирал. – Какая разница, кто больше раз стукнет, – сказал он однажды Сникерсу, глядя по телевизору боксерский матч, – важно, кто насмерть попадет. – Пока замахиваться будешь, тебя такой парень двадцать раз уронит, – возразил Сникерс, с почтением относящийся к авторитетам. – Я-то встану, – заметил на это Кузнецов, – пусть он встанет, если я попаду.

57
{"b":"132493","o":1}