ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Смелость обратиться к Вам еще раз дает мне также то, что несомненно мои чувства разделяются десятками тысяч граждан, проживающих вокруг завода, ночной покой которых нарушается, и, к тому же, они еще не имеют возможности, как я, уезжать на ночь за город.

Я еще раз прошу, чтобы в соответствии с уже принятым Вами решением, по крайней мере по ночам, завод тов. Тумапского полностью прекращал бы свою работу (с 7 часов вечера до 7 часов утра). Вообще следовало бы, чтобы шум от завода не превосходил 55— 60 децибелов.

Совершенно очевидно, что решить удовлетворительно вопрос с заводом тов. Туманского можно, только вынеся в ближайшие месяцы испытательные стенды завода за город. Ведь завод уже восемь лет систематически нарушает общественную тишину и лишает тысячи граждан сна, отдыха и спокойной жизни[192].

Уважающий Вас П. Капица

136) Н. С. ХРУЩЕВУ 23 августа 1956, Москва

Лично

Глубокоуважаемый Никита Сергеевич,

Мне думается, что я вправе поставить вопрос о моральных условиях, которые нужны для успешной научной работы. Еще при первой беседе с Вами, я говорил, что самое главное для успешной работы, это «доброе отношение» к ученому.

Без чувства, что его ценят, ему доверяют, его работой интересуются, любой творческий работник, будь то ученый, писатель или художник, интенсивно и смело работать не может. Я согласен с высказыванием тех историков, которые показывают, что уровень науки и искусства в стране главным образом определяется отношением окружения к ведущим творческим работникам. Этим, например, Тэн объясняет то, что в эпоху Возрождения в Италии появилась целая плеяда гениальных художников, равной которой мир до сих пор не знает. Действительно, можно ли себе представить, например, музыканта, совершенствующего и развивающего свою игру, если бы ему приходилось выступать только перед аудиторией глухонемых?

То, что «доброго отношения» в моем случае сейчас нет, видно из ряда фактов.

Сейчас Калькуттский университет присудил мне золотую медаль имени Сарвадикари; по-видимому, это наиболее крупная научная награда в Индии. Я должен был ехать в Калькутту получать ее на торжественном заседании 1-го сентября. Кроме того, ряд научных учреждений Индии приглашает меня в Бомбей и Дели. Меня в Индию не пустили.

Такого же рода недоверие проявилось в следующем. Недавно в Москву приезжали английские ученые, среди них ряд моих старых друзей по Кембриджскому университету, где я проработал 13 лет. Естественно, что я приглашал их к себе на дом. После этого меня специально вызвал к себе Президент Академии наук академик Несмеянов и в присутствии академика Топчиева сказал мне, чтобы я не общался с иностранными учеными без присутствия третьего лица. Простите за резкость, но от этого разговора у меня остался тяжелый осадок. Мне как бы представилось, что я разговаривал не с товарищами-учеными, а с жандармскими офицерами.

Следующий факт еще обиднее. У нас в Президиуме Академии наук только один физик (Курчатов), но в то же время 3 химика и 3 математика. Мы считаем такое положение ненормальным, так как в данное время физика играет ведущую роль и поглощает наибольшие материальные средства. С этим согласен и Несмеянов, поэтому было решено увеличить число физиков в Президиуме. Отделение физико-математических наук выдвинуло меня как кандидата для выборов в Президиум. Когда Несмеянов обратился по этому вопросу в ЦК (говорят, к тов. Суслову), то ему сказали: «воздержаться» от того, чтобы меня выбирать, и выборов не было[193].

Приведу еще следующий случай. Еще в 1949 году меня уволили с должности заведующего кафедрой в университете за то, что я не был на заседаниях, посвященных 70-летию Сталина. Процедура увольнения была настолько любопытна, что я посылаю Вам копию письма академика Христиановича, объясняющего причину увольнения[194], а также приказ об увольнении, подписанный тогдашним ректором МГУ (Несмеяновым). Недавно академик Петровский, ректор МГУ, по-видимому, хотел загладить эту историю и, когда мы с ним виделись, то он «Предложил, что на первых порах сделают меня членом ученого совета МГУ. Но из этого ничего не вышло, Министерство высшего образования отказалось утвердить мою кандидатуру[195].

Но самое для меня угнетающее — это история с кислородом. Своим постановлением от 17 августа 194G г. № 1815—782 Совет Министров осудил мои работы по кислороду [и меня] как ученого, так н начальника Главкислорода. Меня тогда отовсюду сняли, и по сей день я отстранен от «кислородных дел». Кроме этого, еще отменили присужденную мне Сталинским комитетом премию за работу по кислороду[196]. Тогда же ряд ученых и инженеров подали особое мнение, в котором говорили, что мои работы по кислороду были правильными и передовыми в мировой технике. Уже через 2— 3 года сама жизнь показала мою правоту, когда установки для получения кислорода моим методом низкого давления стали делать в Англии, Франции, Америке. Этим странам понадобились мои патенты, и стали приходить многочисленные запросы, чтобы их у нас купить. Поскольку это отношение зарубежной промышленности было лучшим доказательством прогрессивности и новизны моих научных работ по кислороду, то еще тогда Президент Академии наук С. И. Вавилов от имени Академии написал в Совет Министров о том, что надо пересмотреть решение правительства, по, кроме того, он также посоветовал мне написать тов. Микояну о необходимости продажи моих патентов. Копию своего письма тов. Микояну я прилагаю[197]. Ответа на эти письма ни я, ни Академия наук не получили.

Теперь у нас также перешли к строительству моих кислородных установок низкого давления (Тула). Интересно отметить, что в Индии на металлургическом комбинате, который мы будем там строить, будут поставлены мои установки, и не только потому, что они лучше и проще, но и потому, что у нас на них есть патенты и мы имеем право их строить за границей. Ведь все эти установки — крупные сооружения, стоящие много миллионов.

В прошлом году Академия наук еще раз, по-видимому в третий, обратилась в ЦК и в Совет Министров с просьбой пересмотреть прежнее решение о моих работах по кислороду. Но вот уже год, как это дело лежит в ЦК <...> без движения.

Ведь нелепо продолжать наказывать ученого за успешную работу, которую признают во всем мире как наиболее передовую. На ученого это действует куда хуже, чем на музыканта, выступающего перед глухими, о чем я говорил в начале письма. При таком обращении с людьми у нас найдется мало охотников смело, творчески работать. Таксе отношение нашего руководства к науке и научной работе совершенно не согласуется с установкой на развитие передовой науки, которую мы проповедуем.

Даже в те годы, когда я был отстранен от большой научной работы, я продолжал чувствовать, что широкая научная общественность высоко оценивает мои достижения. Не только мои работы вошли в учебники у нас и за границей, но нет крупной страны, где моя научная деятельность не была бы отмечена тем, что я выбран почетным академиком или доктором, либо я получил медаль. Это объективно доказывает, что мои научные работы ценят. Конечно, в нормальных условиях вся эта внешняя сторона служит больше для удовлетворения личного самолюбия, но в том положении, в котором я тогда находился, это являлось источником уверенности в собственной правоте и помогало сохранять бодрость духа.

В жизни, при проведении новых идей, всегда нужна точка опоры, ею для меня являлась научная общественность.

Но представьте себе, что мои работы по кислороду были бы секретными и не были бы широко известны ни у нас, ни за границей, ведь тогда я был бы практически лишен возможности опираться на общественное мнение и этим доказать свою правоту. <...>

вернуться

192

В сентябре 1956 г. Капица получил письмо из Министерства авиационной промышленности с заверением, что завод не будет работать по ночам и сила шума днем не будет превышать 70 децибелов. Однако это обещание не было выполнено, и Капица 31 января 1957 г. снова обращается к Председателю Совмина СССР. «Мне думается,— пишет он в конце письма,— что такое поведение завода в столице Советского государства совершенно недопустимо, и я еще раз очень прошу Вас более решительно подтвердить Ваше указание о прекращении нарушения общественной тишины заводом, где директором тов. Туманский». И завод вскоре «замолчал».

вернуться

193

В состав президиума АН СССР П. Л. Капица был избран общим собранием Академии наук 23 февраля 1957 г.

вернуться

194

См. письмо № 120, прим. 3.

вернуться

195

Связь с МГУ у Капицы так и по восстановилась. Однако он был «восстановлен» на работе в Московском физико-техническом институте, созданном в 1951 г. на базе физико-технического факультета МГУ. Произошло это в марте 1955 г. В 1956 г. он был назначен заведующим кафедрой физики и техники низких температур МФТИ. Вскоре Капица стал председателем координационного совета МФТИ и руководил им до последних дней своей жизни. Он был одним из основателей этого института.

вернуться

196

Документально «отмена» Сталинской премии 1941 г. за работы по кислороду не подтверждается. Никаких сведений об этом в Комитете по Ленинским и Государственным премиям СССР не имеется.

вернуться

197

См. письмо № 121

75
{"b":"132497","o":1}