ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В.В.Кожинов приводит оценки двух идеологически совершенно чуждых большевикам человек, находившихся в «оке урагана» революционных событий. Великий князь Александр Михайлович видел безвыходность положения белых, ставших пособниками Запада: «на страже русских национальных интересов стоит не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи». «Черносотенец» Б.В.Никольский признавал, что большевики строили новую Российскую государственность, выступая «как орудие исторической неизбежности», причем «с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей».

Наконец, очень важные наблюдения о том, почему крестьяне качнулись к большевикам, приводит в своих дневниках М.И.Пришвин. Крестьяне России (особенно в шинелях) потому и поддержали большевиков, что в них единственных была искра власти «не от мира сего» — власти государственной, «без родственников». И этот инстинкт государственности проснулся в большевиках удивительно быстро, контраст с демократами хоть февральскими, хоть нынешними просто разительный. Многозначительно явление, о котором официальная советская идеология умалчивала, а зря — «красный бандитизм». В конце гражданской войны советская власть вела борьбу, иногда в судебном порядке, а иногда и с использованием вооруженной силы, с красными, которые самочинно затягивали конфликт. В некоторых местностях эта опасность для советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые парторганизации — они для власти уже «не были родственниками»21.

Можно утверждать, что в столкновении с «белыми» советский проект победил именно потому, что в нем идеал справедливости был неразрывно спаян с идеалом государственности, причем совершенно «национально ориентированной». Никакого заемного «белого» патриотизма советскому строю не требуется.

Почему же в программных заявлениях лидеров КПРФ появилась идея о необходимости подправить советский проект «белым» идеалом? Думаю, сказалось давление ошибочно оцененной конъюнктуры, решение «сдвинуться к патриотизму». А ошибка вызвана тем, что весь советский проект, осмысленный в категориях истмата, теряет свои бытийные категории, сводится к набору политических, экономических и социальных индикаторов второго и третьего уровня. При этом, конечно, за чистую монету принимаются лозунги и декларации.

Когда я читаю о становлении советского строя у Шолохова и Платонова, вспоминаю рассказы матери, деда, дядьев и их сверстников, а потом читаю о том же нынешних политиков, мне кажется, что речь идет о двух разных планетах. С одной стороны — бытие и его тектонические сдвиги и трагедии, глубокое религиозное чувство. Как сказал тогда даже сторонний наблюдатель Кейнс, «Россия ближе всех в мире и к небу, и к земле». И главное, pечь идет о твоpчестве действительно всего наpода, а не паpтии и ее номенклатуpы.22 А читаешь политиков — все о каких-то паpтийных pешениях, аппаратных интригах. Шекспир в пеpеработке Михаила Шатрова. Печально.

Сейчас, когда немного рассеялись официальные мифы, мы можем увидеть, что советский строй возник прежде всего как стихийное творчество, во многом вопреки планам и идеологии марксистов. Не думали они о национализации промышленности, наоборот, звали иностранцев брать концессии, вели пеpеговоpы о денационализации банков. Идея национализации пошла снизу, с заводов — так же, как крестьяне навязали большевикам свою мечту о национализации земли. Ведь большевики обсуждали вопрос о земле лишь на IV съезде РСДРП и отстаивали раздел земли в единоличную частную собственность крестьян (меньшевики были за «муниципализацию»). А в 1917 г. просто взяли программу эсеров, составленную по наказам крестьян.

Английский историк Э.Карр создал грандиозный труд — «Историю советской России» (до 1929 г.) в 14 томах, с таким дотошным изучением документов, какое нам, широкой публике, неведомо. Он пишет о том, что произошло после Октября: «Большевиков ожидал на заводах тот же обескураживающий опыт, что и с землей. Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они [эти события] представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку».

Требуя национализации, рабочие стремились прежде всего сохранить производство (в 70% случаев эти решения принимались собраниями рабочих потому, что предприниматели не закупили сырье и перестали выплачивать зарплату, а то и покинули предприятие). Но вторым результатом было сохранение хозяйства для России. Ведь с начала века промышленность России быстро прибирали к рукам иностранцы. К 1917 году на долю иностранцев уже приходилось 34% акционерного капитала, а вывозимые из России в виде прибыли суммы достигли огромных размеров. Благодаря стихийным действиям рабочих индустриализация пошла в СССР целиком как создание собственного народного хозяйства.

Особая тема — практика национально-государственного строительства «красных» и «белых». Сегодня у наших патриотов стало хорошим тоном свысока отзываться о «ленинской национальной политике», которая якобы заложила мину под государственность России. Думаю, трудно найти образец более внеисторического мышления. Ведь результатом этой политики в действительности было собирание России, буквально разогнанной Февральской революцией (по сценарию, поразительно похожему на дело рук Горбачева и «беловежских путчистов» — вплоть до конфликта по поводу Черноморского флота). Третируя решение большевиков предложить народам России собраться в Советский Союз республик, нынешние критики не предлагают никаких хотя бы гипотетических альтернатив возрождения единой России в тех условиях. А специалисты (в том числе из лагеря «демократов») в общем сходятся на том, что иного пути собрать Россию и кончить гражданскую войну в тот момент и не было. Ценный материал для понимания всего спектра подходов к национальной политике в России того времени приведен в большом коллективном труде «Национальная политика России: история и современность» (М., 1997). Эта работа большого коллектива ученых, не свободная, конечно, от влияния злободневных политических пристрастий, содержит всем нам необходимые сегодня исторические сведения.

Нельзя же не признать, что национальная политика «белых» быстро кончилась полным крахом, и это во многом предопределило их поражение. Во-первых, выдвинув имперский лозунг единой и неделимой России, либеральные западники сразу вошли в непримиримое противоречие с собственной социальной программой. Высвободив капитализм из-под пресса сословного державного государства, Февральская революция не могла не породить мощного сепаратизма национальной буржуазии. «Политическая нация», стремящаяся к огосударствлению, есть неминуемое порождение буржуазной революции. Это надежно показано всей историей Запада (да это мы видим и сегодня).

В результате неразрешимой противоречивости всей своей доктрины, белым пришлось воевать «на два фронта» — на социальном и национальном. Они пошли напролом, как будто не зная России.23 Недаром эстонский историк сокрушался в 1937 г., что белые, «не считаясь с действительностью, не только не использовали смертоносного оружия против большевиков — местного национализма, но сами наткнулись на него и истекли кровью».

Что же полезного есть в этой политической практике, чтобы сегодня перенимать у белых «идеал национально ориентированной государственности»?

О национальной политике советской власти в период становления СССР наворочено столько мифов, что разбирать их в короткой статье невозможно. Надо читать специальную литературу. Нам известен результат: большевики нейтрализовали национал-сепаратистов предложением собраться в Союз республик с правом наций на самоопределение (которое сам Ленин относил к категории «нецелесообразного права» — так оно и воспринималось в СССР вплоть до героических усилий наших «демократов»). Образовался Союз именно как единое государство, потому что сутью его политического устройства была система Советов (федерация как «республика Советов»). Это — особый тип государства, и втискивая его осмысление в понятия «правильных» западных государств, мы приходим к убогим выводам. В жизни прочность СССР была надежно проверена Отечественной войной. Факт, а не умозрительная оценка.

58
{"b":"132505","o":1}