ЛитМир - Электронная Библиотека

— Нет. Ах да! Лучше подождите.

Она хотела было задать ему еще какой-то вопрос, но передумала, повернулась и заспешила к цветочной лавке.

Безмятежный таксист у нее за спиной прикидывал: "Господи, хорошенькая-то какая, и англичанка! Неужели же мадемуазель Прю отбила у нее ухажера, а эта мадам пришла сводить с ней счеты? Тогда, старина Марсель, тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока в тебя не попали купоросом. Хотя нет, англичане вроде редко пускают в ход купорос. Но они тоже бывают хороши, я видел, что творится, когда мистер приходит домой пьяный, а миссис lui parle de ca [3]. Ладно, почему бы не поразвлечься без риска для жизни. Да за ней ведь еще и восемь франков".

Что до Евы, то ее мысли были далеко не так просты и прямолинейны.

Она помедлила перед дверью. За чисто вымытым зеркальным стеклом почти ничего не было видно. Из-за темных крыш выбрался месяц, но стекло отсвечивало и сделалось непроницаемым.

В любое время после десяти. Дверь открыта. Милости просим.

Ева взялась за ручку, и дверь подалась. Она распахнула ее, ожидая, что тотчас затренькает колокольчик. Но все было тихо. Тьма и тишина. Оставив за собой открытую дверь, не без опасений, но, успокоив себя мыслью о таксисте, Ева вошла в лавку.

Опять никого…

На нее дохнуло влажной, благоуханной прохладой. Лавка была небольшая. У самого окна на цепи, прикрепленной к низкому потолку, висела накрытая на ночь птичья клетка. Лунный луч полз по полу, освещая призрачное пиршество цветов и отбрасывая на стену тень от похоронной гирлянды.

Она прошла мимо прилавка и кассы, мимо спутанных цветочных запахов, разбавленных сыростью, и наконец заметила желтую полоску света. Он выбивался из-под тяжелой портьеры, завесившей дверь в заднюю комнату. И в тот же миг за портьерой прозвенел певучий девичий голос.

— Кто там? — весело спросил голос по-французски.

Ева шагнула вперед и раздвинула портьеру.

Больше всего для открывшейся ее глазам комнаты походило слово «уютная». Она прямо-таки излучала уют. Она была маленькая, и хоть обои на стенах выдавали плачевное отсутствие вкуса, они тоже дышали уютом.

Над камином было зеркало, окруженное конструкцией из деревянных ящичков, в жаровне ярко горели круглые угли, которые французы называют «bоulеls» [4]. На столе стояла лампа под абажуром с бахромой. Был тут и диван с целой галереей кукол. Над пианино висела семейная фотография в рамке.

Сама мадемуазель Прю как ни в чем не бывало сидела в кресле возле лампы. Ева никогда ее прежде не видела, но мосье Горон и Дермот Кинрос тотчас бы ее узнали. Она была безупречно одета и являла собой образец спокойного достоинства. Большие темные глаза скромно смотрели на Еву. Рядом с нею на столе стояла коробка с шитьем, она чинила розовый эластичный пояс для чулок и как раз перекусывала нитку. Эта деталь и придавала всей сцене такую непарадную, интимную уютность.

Напротив нее сидел Тоби Лоуз.

Мадемуазель Прю встала и отложила в сторону пояс и иголку с ниткой.

— Ах, мадам! — прощебетала она. — Значит, вы получили мою записку? Очень хорошо. Входите, пожалуйста.

Затем последовала долгая пауза.

Стыдно сказать, но сперва Ева чуть не расхохоталась Тоби в лицо. Но нет, смешного тут было мало. Очень мало.

Тоби застыл на стуле. Он как зачарованный смотрел на Еву, не в силах отвести от нее взгляд. Темная краска медленно заливала его лицо, пока оно не сделалось красным, как свекла; все муки совести отобразились на нем с печальной очевидностью. Всякому, кто увидел бы сейчас Тоби, стало бы его жалко.

Ева подумала: «Только бы мне не сорваться. Нет, сейчас никак нельзя. Нельзя».

— Вы… вы написали эту записку? — услышала она собственный голос.

— Простите меня! — ответила Прю с кривой улыбкой и искренней ноткой сожаления. — Но, мадам, приходится смотреть на вещи практично!

Она подошла к Тоби и небрежно чмокнула его в лоб.

— Бедненький Тоби, — сказала она. — Уж кажется, давно мы с ним дружим, а он так ничего и не понял. Но пора поговорить откровенно. Правда?

— Правда, — сказала Ева. — Сделайте одолжение.

На хорошеньком личике Прю восстановилась спокойная самоуверенность.

— Видите ли, мадам, я не какая-нибудь. Я девушка из хорошей семьи, — она показала на фотографию над пианино. — Это папа. Это мама. Это дядя Арсен. Это моя сестра Ивета. Если я когда и поддавалась минутной слабости… Ладно! Всякая женщина может себе такое позволить, если она не каменная, верно?

Ева взглянула на Тоби.

Тоби приподнялся было, но тотчас снова сел.

— Но, заметьте себе, — сказала Прю, — мне дали понять… или, по крайней мере, я так поняла по своей невинности… что у мосье Лоуза честные намерения и он собирается на мне жениться. И вдруг объявление о вашей помолвке! Нет, нет и нет! — голос ее зазвенел упреком. — Я вас спрашиваю! Это честно? Справедливо? Порядочно?

Она пожала плечами.

— Но я знаю мужчин! Моя сестра Ивета, так та прямо стала сама не своя. Я уж, говорит, расстрою ему женитьбу и управу на него найду, он будет твой!

— Правда? — спросила Ева, начавшая многое понимать.

— Ну я не такая. Я за мужчинами не гоняюсь. Плевать я на них хотела! На Тоби свет клином не сошелся. Но по справедливости — вы же тоже женщина, мадам, и вы поймете меня, — по справедливости мне полагается какое-то возмещение за потерянное время и мои поруганные чувства. Так ведь?

У Тоби наконец прорезался голос.

— Ты ей написала…? — начал он потрясение. Прю пропустила вопрос Тоби мимо ушей, подарив его лишь рассеянной, нежной улыбкой. Ей сейчас было не до него; она снова обратилась к Еве.

— Ну вот, и я, значит, прошу его о возмещении, чтоб расстаться друзьями. Я желаю ему всего самого лучшего. Поздравляю его с женитьбой. Но он морочит мне голову и ссылается на свои стесненные обстоятельства.

Выразительный взгляд Прю показал, что она сама об этом думает.

— Тут умирает его папа. Это так печально, — в чертах Прю отразилось искреннее огорчение, — и на целую неделю я оставила его в покое, только выразила сочувствие. Правда, и сам он сказал, что благодаря наследству он теперь сможет честно со мной рассчитаться. Ну вот! А вчера он вдруг заявляет, что дела его папы запутаны; денег всего ничего; и что мой сосед, антиквар мосье Вейль, требует уплаты за сломанную табакерку, которая стоит, шутка ли сказать, с ума сойти, семьсот пятьдесят тысяч франков.

— Эту записку… — снова начал Тоби. Прю по-прежнему обращалась к Еве.

— Да, я написала ее, — согласилась она. — Моя сестра Ивета ничего про это не знает. Я сама додумалась.

— Зачем вы ее написали? — сказала Ева.

— Мадам, и вы еще спрашиваете?

— Да, спрашиваю.

— Любому человеку с чувствами, — сказала Прю, надув губки, — это ясно само собой. — Она подошла к Тоби и погладила его по волосам. — Я очень люблю бедняжку Тоби…

Указанный джентльмен вскочил на ноги.

— Ну и, честно говоря, я небогата. Хотя — признайте! — и Прю поднялась на цыпочки, чтоб полюбоваться собою в зеркале над камином, — при всем при том я неплохо выгляжу. А?

— Прекрасно!

— Ну так вот! Мадам, вы богаты, мне говорили. А людям с чувствами, тонким людям, мадам, не надо разжевывать такие вещи, верно?

— Но я как-то…

— Мадам, вы хотите замуж за бедняжку Тоби. Я, конечно, в отчаянии, но я понимаю, что к чему. Я девушка независимая. Никому не мешаю. Но практичность тут необходима. Так что, если вы сами, мадам, согласны выделить мне небольшое возмещение, все чудесно уладится, и все мы будем довольны.

Снова наступила долгая пауза.

— Что же тут смешного, мадам? — спросила Прю уже совсем другим голосом.

— Простите меня. Я вовсе не смеюсь. То есть это я так. Можно мне сесть?

— Ну, конечно. Ах, что же это я, просто неприлично! Вот сюда, пожалуйста. Это любимый стул Тоби.

24
{"b":"13285","o":1}