ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Или бесы из морских глубин…

Пауза. Потом секретарь аль-Мулька снова забормотал:

— Дьявольщина, я вам говорю! Вот чем он занимается. Увидите, если заглянете в апартаменты. Дьявольщина… Он в нее верит.

Перед нами впервые открылась безумная, искореженная душа человека по имени Грэффин.

— Чертовщина! Гниль! Сплошная гниль!

— А куда он отправился нынче вечером? — спросил Банколен, и все вздрогнули от его командного тона.

— Это я могу сказать, сэр. Он обедает с женщиной.

— Вот как? С мадемуазель Лаверн?

— Вы ее знаете? Именно так.

Банколен кивнул.

— Кое-какие ваши слова, лейтенант, очень заинтересовали меня, — заявил он. — По вашему утверждению, вы его единственный друг. Что вы этим хотели сказать?

Тощий мужчина, скосивший глаза на ковер, рассматривая геометрические узоры, встрепенулся:

— Я сказал? Чтоб меня повесили! Да ничего подобного!

— Да?

— Да, чтоб меня повесили! — Светло-голубые глаза ярко сверкнули. — Единственный друг… Боже мой, просто смешно! Нечего меня тут больше допрашивать! Вы меня не удержите. Я ухожу! Ухожу… Но скажу. Он изгой, вроде меня. Разнесчастный проклятый изгой, вроде меня. Но скажу… — Захлебываясь пьяными слезами, он наставил палец на Банколена. — В любом случае у меня друзей не меньше, чем у него. И если грязного извращенца прикончили, я поплачу на его могиле. А теперь ухожу! Вы меня не удержите! Он поднялся, пошатываясь, перепуганный, словно ребенок, попятился, понял, что его никто не преследует, и вывалился из гостиной.

— Что вы об этом думаете? — спросил Банколен. Доллингс сказал, что все это вульгарно.

— За ним непременно надо последить, — заметил сэр Джон. — Не говоря о личных впечатлениях, я ему не доверяю. Есть в нем что-то нехорошее… Ну, Толбот?

Вошел мрачный маленький инспектор с заткнутым за ухо карандашом.

— Мало пользы, — доложил он. — Врач считает, что шофер мертв часа четыре, если не больше. Я тут кое-какие факты собрал… — И, сверяясь с блокнотом, поведал их нам. Как нам уже было известно, приехал аль-Мульк в марте этого года, снял огромные апартаменты на четвертом этаже. Поскольку в «Бримстоне» не соблюдались общепринятые условности и дела велись в высшей степени эксцентрично, аль-Мульк без большого труда вел довольно необычный menage[9]. Деньги с него брали царские, но и требовал он нисколько не меньше. Его окружение состояло из Грэффина, слуги-француза, ушедшего сейчас в отпуск, и шофера-американца Ричарда Смайла. Грэффин и Жуайе жили в апартаментах. Где жил шофер, никто не знал, но машина стояла поблизости в гараже. По требованию аль-Мулька ни один клубный служитель никогда не бывал в номере. Иногда он обедал в городе, иногда в клубном ресторане, но обычно обед подавали наверх под присмотром Жуайе.

— Непростой француз, — отозвался о слуге Толбот.

Жуайе, по свидетельствам, редко скандалил с шефом.

Из беседы с привратником Толбот выяснил, что аль-Мульк «тихий джентльмен». Даже эти скупые слова прозвучали насмешкой. Корреспонденция, письма? Ни одного. Приглашения? Немногочисленные. Но без конца приходили посылки. Всегда одинаковые, упакованные в бумагу, запечатанные синим воском. По словам привратника, на воске всякий раз была отпечатана буква «К»; все посылки отправлялись из Лондона. Что касается посетителей — ни единого за все девять месяцев.

Толбот закрыл блокнот.

— Я звонил в гараж, — добавил он. — Шофер выехал в лимузине приблизительно без десяти семь. Еще остается цветочник, у которого аль-Мульк купил цветы, обнаруженные на заднем сиденье. Магазин сейчас закрыт, но утром…

Тут в гостиную незаметно шмыгнул Виктор, пробормотав:

— Мистер Марл, к телефону.

К телефону? Я взглянул на часы, выходя из гостиной. Половина второго. Но после всех безумных вечерних событий даже не показалось странным, что кто-то звонит в такой час. Телефон находился сразу же за дверью гостиной; я снял трубку, обуреваемый туманными фантазиями…

— Джефф! — прозвучал голос, внезапно пронзивший меня до глубины души. Я не слышал его много месяцев. Прошлое сразу встало перед глазами.

— Шэрон! — крикнул я.

Шэрон Грей. Голос, несомненно, ее, живой, раскатистый. Теперь мне стало ясно, почему весь день омрачали туманные воспоминания. За ними маячила девушка (черт ее побери!), маячившая перед глазами в том самом апреле, когда разворачивалось злодейское и изящное дело Салиньи об убийстве.

— Это ты? — спросил голос, чуть задохнувшись.

— Я… Как ты поживаешь? — кричал я, стараясь, чтобы не дрогнул голос.

— Отлично! А…

Последовала короткая пауза, потом мы заговорили одновременно, и пришлось распутывать фразы. Мне стало известно, что ее отец (которого я всегда представлял себе в образе великана-людоеда с дубиной) отправился в какое-то очередное путешествие, а Шэрон приехала в Лондон из Ноттингемшира по пути на юг Франции. Городской дом, которым семья редко пользовалась, был закрыт в это время года, но Шэрон не пожелала останавливаться у друзей, чтоб отец не узнал, что она снова вырвалась на свободу, — по крайней мере, пока он спокойно не доберется до дикой пустыни, — и предпочла пожить день-другой в запертом доме.

Я слушал, почти ничего не понимая. И мысленно видел, как в этот момент она прижимает к губам телефонную трубку, размахивая сигаретой. Шэрон, с янтарными глазами под длинными черными ресницами, то сонными, то встревоженными, оживленными, вопросительными. Шэрон, с легко вспыхивавшим лицом и темно-золотистыми волосами. Шэрон, милая, ласковая, способная пить как матрос и сквернословить не хуже газетчика. Я вспоминал ее мечтательность, ревность, ярость и нежность, наше давнее знакомство в Париже.

— Слушай, Джефф, — говорила она, — ты не мог бы сейчас же приехать… немедленно? Тут такое творится…

…А когда дело Салиньи закончилось, наступила незабываемая лихорадочная неделя в деревушке на Сене, пока ее взбешенный отец нас не выследил и не покончил с безумием. Старый, неведомо чей сын ее буквально волоком уволок. Я получал письма из настоящего плена. Но неделя все равно была! К счастью, Банколен, сколько мог, успешно сбивал отца со следа, радуясь счастливому времяпрепровождению молодых людей.

— …я просто боюсь! Слышала, твой друг Банколен тоже здесь, в Лондоне, и сказала Колетт… Ну что, можешь прийти?

— Конечно! Только шляпу возьму. А в чем дело?

— Не могу по телефону рассказывать. Знаешь адрес?

Она назвала адрес дома на Маунт-стрит. Разговор закончился как-то сумбурно, и мне показалось, что Шэрон крепко выпила.

Только повесив трубку, я ощутил тревожные предчувствия, порожденные одним словом — «Колетт». Это имя произнес Банколен, говоря о таинственной даме Доллингса о женщине, близкой аль-Мульку, должно быть, о его любовнице. Имя распространенное; глупо видеть за ним одну и ту же женщину, глупо думать, что всех нас затягивает в один водоворот…

Безуспешно стараясь выбросить странное совпадение из головы, я быстро рассказал о звонке вышедшему из гостиной Банколену. Он нахмурился и задумался. Из дверей доносился сухой громкий голос Толбота.

— Да, — подтвердил Банколен, — ее зовут Колетт Лаверн. Сейчас, впрочем, возможно, иначе.

— Кто она такая?

— Постойте. — Он взял телефонный справочник. — Шансов мало, хотя аль-Мульк никогда не скупится на своих любовниц… — Страницы замелькали под его пальцами. — Черт возьми! Вот! Один-двадцать два, Маунт-стрит, Мэйфер, один-семь-семь-восемь!

— Шэрон, — заметил я, — живет в соседнем доме.

— Тогда поспешите. Знаете, дело, возможно, пустячное, а может быть, очень важное. Нам известно, что аль-Мульк нынче вечером ехал к Колетт Лаверн. Надо выяснить, доехал или нет. И помалкивайте. Даже Толбот ничего знать не должен… пока.

— Вы из чувства мести взялись за расследование?

— Я предложил пари и хочу его выиграть. Так что идите, и без крайней надобности ничего не рассказывайте. Надеюсь, можно верить, что вы не испортите дело.

10
{"b":"13287","o":1}