ЛитМир - Электронная Библиотека

Перед нами была расположена четвертая стена с распахнутыми настежь железными воротами. За этими воротами мимо особняка Проходила дорога, а за ней виднелся крутой, поросший травой берег, где у самой воды росли ивы.

Папа Брук, с очками в черепаховой оправе на носу, сидел в плетеном кресле и, ухмыляясь, протягивал собаке печенье. В английской семье обязательно есть собака. Для англичан тот факт, что у собаки хватает сообразительности встать на задние лапы, выпрашивая лакомство, служит неиссякаемым источником изумления и восхищения.

Итак, папа Брук расположился в кресле, рядом находился напоминавший ожившую щетку шотландский терьер, а напротив мама Брук, не слишком элегантно одетая, с милым, румяным лицом и коротко остриженными каштановыми волосами, наливала себе пятую чашку чаю. Гарри в куртке и спортивных фланелевых брюках стоял в стороне и отрабатывал удары клюшкой для гольфа по воображаемому мячу.

Слегка покачивающиеся верхушки деревьев — ох, лето во Франции! — шуршащие и шелестящие листья, озаренные солнцем, аромат травы и цветов и вся эта сонная умиротворенность… Глаза закрываются сами собой от одной мысли о…

В это время к воротам подкатило такси марки «ситроен».

Из такси вышла молодая женщина, столь щедро расплатившаяся с шофером, что тот последовал за ней во двор, неся ее багаж. Она прошла по дорожке к нам, держась немного неуверенно. Она сказала, что ее зовут мисс Фей Си-тон и что она и есть новая секретарша.

Была ли она привлекательной? Grand ciel! Прошу вас запомнить — извините меня за этот поднятый в назидание палец, — прошу вас запомнить тем не менее, что я осознал всю степень ее привлекательности не с первого взгляда и не внезапно. Нет. Потому что ей не было свойственно — ни тогда, ни когда-либо еще — привлекать к себе внимание.

Я помню, как она стояла в тот первый день на дорожке, а папа Брук обстоятельно знакомил ее со всеми, включая собаку, а потом мама Брук спросила, не хочет ли она подняться наверх и умыться. Она была довольно высокая, нежная и стройная, и ее строгий костюм также не бросался в глаза. У нее была изящная шея и тяжелые темно-рыжие волосы, а ее мечтательные голубые глаза миндалевидной формы с таящейся в них улыбкой чаще всего, казалось, избегали смотреть прямо на вас.

Гарри Брук не сказал ни слова. Но он снова замахнулся на воображаемый мяч для гольфа, и его клюшка рассекла воздух и со всхлипом чиркнула по подстриженной траве.

А я курил сигару и — как всегда, как всегда, как всегда, безумно интересуясь поведением людей — говорил себе: «Так-так!»

Дело в том, что эта молодая женщина с каждой минутой нравилась вам все больше и больше. В этом было что-то странное и даже немного мистическое. Ее одухотворенная красота, ее мягкие движения и прежде всего ее удивительная отчужденность…

Фей Ситон была леди в полном смысле слова, но было похоже, что она боялась показать это и предпочла бы скрыть. Она происходила из хорошей семьи, принадлежала к древнему обедневшему шотландскому роду, и это обстоятельство, когда мистер Брук узнал о нем, произвело на него сильное впечатление. Она не готовилась стать секретаршей, о нет, она готовила себя для какого-то другого поприща. — Профессор Риго хихикнул, буравя глазами свою аудиторию. — Но она была расторопной, деловитой, исполнительной и невозмутимой. Если требовался четвертый игрок в бридж или вечером, когда в доме зажигался свет и им хотелось, чтобы кто-нибудь спел и сыграл на рояле, она была к их услугам. Она была по-своему приветливой, хотя вела себя робко, даже как-то излишне скромно, и часто сидела глядя в пространство, а мысли ее блуждали где-то далеко. И вы раздраженно задавали себе вопрос: о чем думает эта девушка?

То жаркое, знойное лето!…

Наверное, я никогда не забуду его: казалось, сама вода в реке загустела и спеклась под палящим солнцем, а по ночам слышался стрекот сверчков.

Фей Ситон, умница, не злоупотребляла занятиями спортом — на самом деле это объяснялось тем, что у нее было слабое сердце. Я говорил вам о каменном мосте и разрушенной башне, которую Бруки использовали как кабинку для переодевания, когда отправлялись купаться. Она ходила на речку поплавать только один или два раза — высокая, стройная, изящная, убрав рыжие волосы под резиновую шапочку, — и оба раза ее подвигал на это Гарри Брук. Он катал ее на лодке, он водил ее в кино послушать, как господа Лорел и Гарди изъясняются на безупречном французском языке; он гулял с ней в опасно-романтических рощах междуречья Юра и Луары.

У меня не вызывало никакого сомнения, что Гарри в нее влюбится. Пусть это произошло не так скоропалительно, как в прелестном рассказе Анатоля Франса: «Я люблю вас! Как вас зовут?» — но тем не менее не заставило себя долго ждать.

Как— то вечером в июне Гарри пришел ко мне в номер в отеле «Гранд-монарх». Он никогда ничего не сказал бы своим родителям. Но он излил свои признания передо мной, возможно потому, что я сочувственно слушал его, покуривая сигару и лишь изредка вставляя какие-то замечания. Я уже приобщил его к чтению наших великих писателей-романтиков, развил в нем изощренный вкус и, наверное, в каком-то смысле подлил масла в огонь. Его родители были бы недовольны, знай они об этом.

В тот вечер он сначала просто стоял у окна, поигрывая пузырьком с чернилами, пока не опрокинул его. Но в конце концов он выпалил то, о чем пришел мне рассказать.

«Я схожу по ней с ума, — заявил он. — Я попросил ее стать моей женой».

«И что же?» — спросил я.

«Она мне отказала!»

Гарри почти кричал, и у меня мелькнула мысль — говорю это совершенно серьезно, — что он собирается выброситься из открытого окна.

Должен признаться: я был поражен. Я имею в виду, что меня удивило его сообщение, а не какое-либо проявление терзавших его любовных мук. Потому что я готов был поклясться, что Фей Ситон влекло к этому молодому человеку. Я мог бы в этом поклясться, хотя трудно было что-либо прочесть в ее загадочном лице с миндалевидными голубыми глазами, избегающими смотреть прямо на вас; трудно было преодолеть ее неуловимую душевную отчужденность.

«Возможно, вы вели себя неподобающим образом».

«Я ничего не смыслю в таких вещах, — сказал Гарри, стуча кулаком по столу, на который он опрокинул пузырек с чернилами. — Но вчера вечером я гулял с ней по берегу реки. Светила луна…»

«Понимаю».

«И я сказал Фей, что люблю ее. Я целовал ее губы и шею…»

«А! Это важно!»

«…пока окончательно не потерял голову. Потом я попросил ее стать моей женой. Она так побледнела, что в лунном свете стала похожа на привидение. Она закричала: „Нет, нет, нет!“ — будто мои слова привели ее в ужас. Через секунду она бросилась бежать к разрушенной башне и укрылась в ее тени. Профессор Риго, все время, пока я целовал Фей, она оставалась застывшей, точно статуя. Должен сказать, что от этого мне было очень не по себе. Хотя я понимаю, что недостоин ее. Я последовал за ней по высокой траве к башне и спросил, любит ли она другого. Она издала что-то вроде стона и сказала: „Нет, конечно нет“. Я спросил, нравлюсь ли я ей, и она призналась, что это так. Тогда я сказал, что не оставляю надежды. И я действительно не оставляю надежды».

Все это Гарри Брук поведал мне, стоя, у окна в моем номере. Его рассказ тем более озадачил меня, что совершенно очевидно, эта молодая женщина, Фей Ситон, была женщиной в полном смысле слова. Я стал утешать Гарри. Сказал ему, что он должен набраться мужества и что, если он поведет себя тактично, то, без сомнения, сможет завоевать ее.

И он действительно завоевал ее. Не прошло и грех недель, а Гарри уже торжествующе сообщил мне и своим родителям, что они с Фей Ситон помолвлены.

Лично я не думаю, что папа Брук и мама Брук были в восторге.

Замечу, что не могло быть никаких возражений против его женитьбы на этой девушке. Ни против самой девушки, ни против ее семьи, предков или репутации. Нет! Она подходила ему с любой точки зрения. Вероятно, она была на три или четыре года старше Гарри, но что из этого? Возможно, пана Брук, будучи британцем, смутно полагал, что для его сына унизительно жениться на девушке, которая впервые появилась в их доме в качестве служащей. И эта женитьба была столь скоропалительной. Она застала их врасплох. Но их по-настоящему удовлетворила бы только титулованная миллионерша, да и то когда-нибудь позже — когда сыночку стукнет лет тридцать пять или сорок.

5
{"b":"13288","o":1}