ЛитМир - Электронная Библиотека

Томас Гаст был фанатичным верующим. Каждое воскресенье он выступал с проповедями в амбаре, стоявшем неподалеку от кузницы, и многие местные жители приходили послушать его — не потому, что разделяли его религиозную доктрину, а просто желая внимать его пламенным речам. Томас Гаст был пуританином и верил в то, что всякое удовольствие есть грех. В шутку я говорила Анжелет, переиначивая цитату из Евангелия: «Для Томаса Гаста единственный грешник, обреченный на вечные муки, дороже тысячи тех, кто вовремя покаялся».

Наши родители не были в восторге от этих горячих проповедей, опасаясь, что они могут вызвать в округе волнения. Они считали, что всякий человек вправе поклоняться Богу так, как велит ему его внутреннее убеждение, и при этом разумнее всего не навязывать своего мнения другим. Но Томас Гаст придерживался иной точки зрения. Он был уверен в том, что именно он, Томас Гаст, всегда прав, а все, кто хоть в чем-то с ним не согласны, пребывают в заблуждении. Более того, он не собирался оставлять их в неведении и переубеждал ближних своих словами, а если появлялась возможность, как в случае с членами его семьи, то и кожаным ремнем.

У него было десять детей, и все они вместе с бедняжкой-матерью жили в постоянном страхе, опасаясь вызвать гнев главы семьи каким-нибудь неосторожным словом или поступком, которые он мог расценить как греховные.

Это был очень неприятный человек, но, по словам моего отца, превосходный кузнец.

Когда я подвела к нему кобылу, Томас Гаст взглянул на меня с явным неодобрением. Возможно, потому, что моя шляпа для верховой езды была лихо сдвинута набекрень, а может быть, и потому, что пылающая во мне жажда мести придавала мне вид человека, радующегося жизни. Так или иначе, мой вид ему не понравился.

Я сообщила ему о случившемся, и он внимательно осмотрел ногу лошади, мрачно покачивая головой.

— Я была бы очень вам благодарна, если бы вы подковали ее прямо сейчас, — попросила я.

Томас Гаст опять покивал, глядя на меня своими горящими черными глазами. Их огромные белки были такими же, как у старого Касвеллина, и это делало Гаста похожим на дедушку — немножко безумным.

Я сказала:

— Чудесное утро, Томас. В такие дни хочется жить и жить, верно?

На самом деле после предательства Бастиана я воспринимала мир не столь уж радостно, но желание поозорничать было во мне неистребимо, а я знала, что любая радость, даже от данной Богом природы, немедленно вызовет бурный протест со стороны кузнеца.

— Вам следовало бы подумать о грехах, переполнивших этот мир, — проворчал он.

— О каких грехах? Светит солнце, цветут цветы. Если бы вы видели, какие в садах мальвы и подсолнухи! А пчелки так и вьются вокруг лаванды…

— Вы всего лишь слабая девушка, — заявил Томас Гаст. — И если вы не в состоянии увидеть мрак греха, окружающего вас, то обречены гореть в адском огне.

— Ну что ж, — подзадорила я его, — таких как я много. Похоже, единственный безгрешный человек — это вы. Одиноко же вам будет на небесах!

— Напрасно вы шутите такими вещами, госпожа Берсаба, — сурово сказал кузнец. — Знайте что Бог следит за каждым вашим шагом и всякий ваш грех учтен. Не забывайте об этом. Все ваши насмешки и шуточки взяты на заметку, и в один прекрасный день вам придется за них ответить.

Я тут же вспомнила о наших свиданиях в лесу, поняла, что Томас Гаст расценил бы их как смертный грех, заслуживающий вечных мук, и вздрогнула, потому что в Томасе Гасте было что-то такое, что заставляло в его присутствии хоть немного, но верить ему.

Я наблюдала за суровым лицом кузнеца, освещенным огнем горна, за тем, как ласково он обращается с лошадью, — он был способен относиться ласково только к лошадям, — и за тем, как он вдохновляется собственными словами, очевидно, представляя себя проповедующим в амбаре.

— Судный день грядет. Те, кто кичатся своими пышными нарядами, будут ввергнуты в бездну отчаяния. Человеческое воображение не в силах представить все ужасы адских пыток…

Он облизнул губы. Наверное, он представлял себя в роли палача Господня, и эта роль ему, видимо, очень нравилась.

Наконец, я устала от этих речей и, прервав его, сказала, что пойду прогуляться и вернусь к тому времени, когда лошадь будет подкована.

Выйдя из кузницы, я пошла посмотреть на садики, разбитые возле выстроившихся в ряд домиков. Домиков было шесть — все из серого корнуоллского камня, что типично для здешних мест. Садики разбиты перед фасадами, а на задах находились огороды, там же держали и мелкий скот. Во всех садиках буйно цвели цветы, за исключением дома кузнеца. Там росли овощи, а на задворках держали свиней. Однажды я побывала в доме кузнеца. Это произошло, когда у них родился очередной ребенок и мать послала меня и Анжелет с корзиной подарков. Все вещи в доме были простыми и грубыми — они служили делу, а не стояли для красоты. Девочки, их было четверо, всегда носили черные платья с высокими тугими воротничками. Так же одевалась и их мать. Волосы всегда спрятаны под чепцами, так что отличить сестер друг от друга было нелегко. Мы с Анжелет очень жалели детей Гаста.

Обойдя домики вокруг, я заметила в огороде девушку, занимавшуюся прополкой. Я слышала, что каждому члену семьи давалось дневное задание, и если отец не удовлетворялся результатом, они получали хорошую трепку.

Подойдя поближе, я поздоровалась с девушкой, и та, выпрямившись, ответила мне. Рассмотрев ее повнимательней, я решила, что это старшая из сестер. Она была моей ровесницей, наверное, ей исполнилось семнадцать. Я заметила, с каким интересом она рассматривает мой костюм для верховой езды; наверное, он казался ей таким же элегантным, как мне — костюм Карлотты.

— Добрый день, госпожа, — сказала девушка. Мне очень хотелось узнать, как живется в доме кузнеца. Конечно, до определенной степени я могла вообразить себе их жизнь и представить себя членом их семьи. Если бы я была дочерью Томаса Гаста, я восстала бы против него, это точно.

— Тяжелая у тебя работа, — посочувствовала я. — Как тебя зовут?

— Феб, госпожа, я — старшая.

Ее глаза вдруг наполнились слезами.

— Тебе плохо, да? — неожиданно для себя спросила я.

Она кивнула, и тогда я поинтересовалась:

— А что случилось?

— Ох, госпожа, вы уж не спрашивайте меня, — ответила она, — только не спрашивайте!

— Может быть, мы чем-то могли бы помочь тебе.

— Ох, ничем мне не помочь, госпожа. Что ни сделай — все будет к худшему.

— А в чем дело, Феб?

— Я не скажу.

Как ни странно, глядя на нее, я почувствовала, что между нами возникает какое-то взаимопонимание. Мне стало ясно: здесь замешан мужчина.

Я вспомнила Бастиана, и вновь меня охватила злость, на некоторое время прервавшая нить, связавшую меня и эту девушку.

— Конечно, — сказала я, — твой отец видит грех там, где все остальные видят только радость.

— Но мой грех настоящий.

— Что есть грех? — вопросила я. — Наверное, вредить другим людям — это и есть грех, — и тут же вспомнила о своем намерении уничтожить Карлотту. Это было самым черным из всех грехов. — Но если никто не пострадал… это не грех.

Она не слушала меня. Собственные переживания полностью захватили ее.

Я мягко спросила:

— Феб, ты… у тебя неприятность?

Она подняла на меня полные страдания глаза, но ничего не ответила, а выражение страха на ее лице напомнило мне о Дженни Кейс.

— Если я смогу, то попробую помочь тебе, — опрометчиво предложила я.

— Спасибо, госпожа.

Она вновь склонилась к земле и продолжила свою работу.

Я больше ничего не могла сказать ей. Если мои предположения верны, у Феб действительно были неприятности. Я увидела в ее лице то, что видел в моем лице дедушка Касвеллин, — в этом я уверена. Неужели девушки так меняются, когда у них появляется любовник? Наверное, потеря девственности как-то отражается на внешности, поскольку у Феб, конечно же, был любовник и теперь она столкнулась с последствиями.

Последствия. Ребенок! Я была ошеломлена мыслью о том, что такое могло случиться и со мной. «Я женюсь на тебе как только ты достигнешь совершеннолетия или раньше, если будет необходимо», — говорил Бастиан.

20
{"b":"13305","o":1}