ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Наконец, Скиннер отвернулся от окна и со вздохом сложил руки, глубоко засунув ладони под мышки, привычно отгораживаясь от всего мира:

— Ну, Шерон, и что ты здесь делаешь? Она неловко улыбнулась.

— Сама толком не знаю. После того, как я увидела тебя сегодня, я не знала, что я еще могу сделать.

— Тебя так распирает от любопытства?

— Нет, — она подошла ближе. — Я приехала вовсе не за этим. Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в порядке, — отрезал он. — Единственно, что компания мне сейчас ни к чему.

Она сделала еще один шаг к нему. Он отодвинулся.

— Я — не компания, я — жена.

Еще один шаг вперед, и еще одно движение назад. Скиннер тоскливо подумал, что сейчас он упрется спиной в окно, и при следующем маневре так и случилось.

— Бывшая жена, — уточнил он. — Ты же вроде как напросилась на развод.

— Только потому, что у тебя самого смелости не хватило. Вот ты и свалил все на меня.

— Что ж, — хмыкнул он, — по крайней мере, честно.

Мы ругаемся, тоскливо подумал он. И как будто начали чуть ли не с того самого места, где остановились восемь месяцев назад. Ловко. Ему было плохо. То самое «плохо», когда ничего не болит, но нечем заполнить пустоту. Как будто внутри образовалась дыра, в которую все валится, и сколько не цепляйся за края, они только расползаются под пальцами, как сгнившая ткань.

— Что еще ты хочешь, чтобы я сказал? Шерон виновато улыбнулась.

— Ничего, — обычно по ее лицу сложно было угадать, что она предпримет, но на этот раз он понял. — Я не хочу, чтобы ты вообще что-нибудь говорил.

Она уже подошла совсем близко. Вплотную. Подняла руку и погладила его по щеке. Пальцы у нее были прохладные и влажные. Замерзла под дождем. А перчаток она не носит даже зимой.

— Я просто хочу, чтобы ты открылся. Хотя бы один раз.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю, — Шерон не убирала руки, цепляясь за давно забытую ласку, как за последнюю соломинку. — Потому что я знаю, что ты перепуган, и было бы очень неплохо, чтобы кто-нибудь позаботился о тебе.

Он мотнул головой, пытаясь отвернуться, пытаясь сбросить ее руку, получилось неудачно, потому что в результате ладонь Шерон только крепче прижалась к его щеке. Последняя линия обороны рушилась, как стена из сухого песка. Он отступил бы еще, но уже и так сидел на подоконнике. Очень хотелось посмотреть на Шерон. Но он упрямо смотрел в сторону. И тогда Шерон сама убрала руку.

— А еще я знаю, — вздохнула она, — что ты никогда меня к себе не подпустишь.

Она пошла к двери, зашуршала дождевиком. Потом он услышал ее голос, старательно ровный:

— Ну… береги себя, ладно? Потом хлопнула дверь.

Он стоял, шепотом перебирая все нелестные эпитеты в свой адрес. М-да, Уолтер, умеешь ты разговаривать с людьми, это точно.

…Потом пришли другие люди и стали складывать тех, кто лежал, в черные пластиковые мешки. Как дети после игры собирают разбросанные на ковре фигурки солдатиков. Каждого солдатика — в персональный мешок. Смотри, подтолкнул его кто-то локтем, и он стал смотреть, как двое нагибаются над телом, запихивают в мешок. Захотелось отвернуться — он почти узнал этого долговязого парня там, внизу — но тогда бы он увидел того, кто стоит возле него, а это было еще страшнее…

…Санитар собрался застегнуть «молнию», но помедлил. Потом он несколько раз пытался понять, что его остановило, но бросил безуспешные попытки.

— Эй! — позвал санитар. — Этот еще дышит!..

…Больше он ничего не видел, потому что кто-то взял его за руку и увел подальше от света, во тьму, из которой он вынырнул только две недели спустя…

…Дни превратились в патоку. Они тянулись, медленные, приторные, длинные, и ничего не происходило. Он просыпался, потому что его будили, чтобы сделать укол, от которого он снова погружался в вязкую дрему, как муха в мед. Ночью, когда госпиталь затихал, все становилось кристально чистым, прозрачным. Он как будто мог видеть сквозь стены, абсолютно точно зная, что происходит в соседних палатах и коридорах, хотя ни разу там не был. А потом начиналось веселье. Словно кто-то напильником раздирал ему горло. Он давился кашлем, затыкая себе рот ладонью. Легкие выворачивались наизнанку, и дышать становилось нечем. В конце концов внутри что-то лопалось, по гортани прокатывалась теплая солоноватая волна, и когда, наконец, прибегал заспанный врач, он уже крепко спал, уткнувшись лицом в испачканную кровью подушку…

Еще через несколько недель санитар из госпиталя помог ему подняться по трапу самолета, пошутил, что некоторым не так повезло — персональный эскорт у тебя, везунчик, да и вообще, скажи спасибо, что домой попадешь… Он не слушал. Ждал, что вот-вот откуда-нибудь прилетит пуля и снесет ему голову. Пуля не прилетела, а место в самолете досталось хорошее, у окна. Санитар помахал ему от трапа и заторопился к машине. Желтое летное поле, разлинованное белыми полосами, провалилось вниз, и он закрыл глаза.

В полете ничего не происходило. Да и делать особенно было нечего. Он пролистал попавшиеся под руку газеты, которые днем, раньше раздобыл в миссии Красного Креста. Потрепался с парнями из 4-й пехотной, которые сидели рядом. Несмотря на то, что сами они желторотиками не были, пехотинцы тихо таяли оттого, что до них снизошли небожители. Когда он, утомившись, задремал, парни шикнули на разгулявшихся соседей и до конца полета охраняли его покой.

Проснулся он, когда подлетали к побережью. Некоторые парни разволновались сверх меры, в том числе и его соседи. А он все ждал, когда разобьется самолет. Так и казалось, что сейчас под брюхом вспухнут облачка разрывов. Самолет не разбился.

Когда он вышел на поле, на глаза навернулись слезы. Только не из-за эмоций, просто давно не дышал родным смогом. В горле запершило, он попытался придавить кашель — очень не хотелось будить боль в груди — но ничего не вышло, его согнуло пополам. Ему казалось, что легкие лопнут. Но все обошлось. Парни из 4-й пехотной помогли добраться до военного автобуса, и в салоне он мешком рухнул на сиденье. Вдоль дороги стояли какие-то молодые идиоты с плакатами. Они размахивали руками, что-то выкрикивали, плевали и вообще были крайне похожи на стадо обезьян. Кто-то из парней на соседнем сидении, тоже десантник, года на два старше и с нашивками мастер-сержанта, прочитал вслух пару плакатов и сплюнул. Он читать не стал — какая разница? Козлы должны вымирать самостоятельно. Боль потихоньку отползала, оставалась только обида…

К тому времени, как автобус дотрюхал до местного аэропорта, в салоне остались только они с сержантом, остальные спешились по дороге.

— Когда твой рейс?

Он мотнул головой в сторону табло:

— Пара часов есть.

— И у меня минут сорок. Пойдем.

— Предкам позвоню…

Дома никого не оказалось, он тупо послушал гудки, потом спохватился и надиктовал на автоответчик.

В баре они заказали пива. Бармен служил в свое время в 187-й бригаде в Корее и угостил их бурбоном за счет заведения. Они выпили, и он оставил бармену пять баксов, чтобы поставил выпивку следующему парню из их взвода, если такого занесет сюда.

— А если нет?

— Сам пропьешь.

Он проводил сержанта, они пожали друг другу руки, и сержант улетел, сказав на прощание, чтобы поменьше обращал внимания «на этих сук, они тут сидели на жирных задницах и ни хрена не соображают». Он пообещал не обращать внимания и запоздало подумал, что они забыли познакомиться.

Обещать было легко. Проходившие мимо то и дело шипели у него за спиной какие-нибудь гадости. Он сел и стал ждать свой рейс, отгородившись от мира болью, словно стеной.

В самолете тоже вышла заминка. Его место было возле прохода, а у окна сидела молодая блондинка в цветастом платье, кресло между ними пустовало. Женщина была смутно знакома, и только минут через десять он сообразил, что это подруга Шерон О'Брайен из соседнего класса, звали ее, кажется, Джессика. Только он не ожидал, что она окажется такой взрослой. Вроде бы раньше у нее был другой цвет волос, но он не поручился бы. Он спросил ее, как дела, обрадовавшись, что хоть кто-то попался знакомый. Блондинка смерила его пустым взором и принялась истерично взывать к бортпроводнице. Оказывается, она не желала сидеть рядом с «убийцей детей». Сначала он никак не мог понять, что с ней случилось, потом ошеломленно сообразил, что она имела в виду его, и чуть было не рассмеялся. Прозвище не было для него новым, он его уже слышал. Не в первый раз и, вероятно, не в последний. Только на этот раз его произносил человек, которого он хорошо знал. Шерон потом сказала, что, вероятно, она его не узнала — как будто это что-то меняло.

7
{"b":"13330","o":1}