ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Музыка, пение, хохот, крики, взрывы петард и хлопушек оглушали. Блестящие трубы, факелы бенгальских огней, яркие страусиные и павлиньи перья, струи серпантиновых лент, целые облака конфетти, блестящие раскидайки, прочая мишура, красочные барабаны, тысячи вздымающихся рук, маски, наряды, флаги пестрили в глазах.

Растерянный и отчего-то встревоженный, я пытался разглядеть среди них Заратустру. Толпа мощной волной двигалась к набережной, он был впереди. Я увидел его, он оглянулся, мы встретились глазами. Он улыбнулся и помахал мне своим церемониймейстерским жезлом, на мгновение у меня отлегло от сердца, и я поднял в ответ подаренную им трость.

Он улыбнулся мне тихой улыбкой и вдруг исчез, словно испарился. Мне показалось, он упал, и снова невероятный испуг пронял меня с головы до пят. Расталкивая толпу, я кинулся к тому месту, где только что стоял Заратустра. Я путался в серпантине, торопливо раскланивался с участниками шествия, которые радушно предлагали мне присоединиться к их празднеству.

Я испытал вдруг какое-то невыразимое отчаяние, и непрошеные слезы проступили на глазах поверх учтиво улыбающейся маски. Я бежал, расталкивал, раскланивался и бежал дальше, расталкивал, раскланивался и бежал, бежал… А музыка все гремела и гремела: «Пам-па-ра-пам-пара! Пам-пам! Пара-ра-пам-пара!»

Он лежал на снегу в белом хитоне, расшитом звездами, подпоясанный золотой бечевкой. Шествующие аккуратно обходили его, словно не замечая, и двигались дальше, на набережную — и вправо, и влево, поднимались на парапет, спускались прямо на замерзшую реку, двигались по мостам, заворачивали во дворы, на соседние улицы… Они шли и шли, а он лежал, лежал так, словно просто прилег отдохнуть, на время, так, по сиюминутной прихоти.

Его голова стала совсем белой, как овечья шерсть, как снег, а босые ноги горели, словно раскаленная добела медь. Я упал подле него на колени, обнял за плечи, поднял дрожащими руками его в миг отяжелевшую голову… Заратустра открыл глаза, ясные, мерцающие нежным огнем, тихо улыбнулся и прошептал голосом тысячи убегающих вод:

— Радостно…

Его дыхание остановилось, глаза поблекли, губы сомкнулись. Я прижал его серебряную голову к своей груди, где все еще билось сердце, теперь сильнее. По моим разгоряченным на морозе щекам покатились холодные, соленые слезы. Я сидел так долго, раскачиваясь и улыбаясь в пустоту.

Шествие казалось нескончаемым, улица — магическим рогом изобилия, чем-то бездонным, бесконечным, дарящим — бездной. И эти счастливые, легкие в своем веселье люди в карнавальных костюмах всё шли и шли, шли и шли! Они были подобны реке, вышедшей из берегов, они заполняли собой весь город, раскрашивая его яркими красками. Не останавливаясь, они шли и шли дальше, через границы, через время, под хрустальными небесами, в окружении фаянсовых облаков и бисерной россыпи звезд.

Темнело. С неба в тусклом свете уличных фонарей посыпались пушистые хлопья снега. А мы так и сидели посреди улицы вдвоем — он и я. Мои глаза были закрыты, я слушал тишину, обреченный, и слышал только размеренные удары моего сердца. Но вдруг прямо под моими руками началось какое-то шевеление… Взволнованный, я поднял отяжелевшие веки.

И третий раз я испытал ужас: тело Заратустры, тело, сомкнутое в моих объятиях, на глазах обращалось в белесый пепел. Оно горело, горело изнутри, стремительно, жадно! Я вскрикнул и, что было сил, прижал к себе Заратустру! Его тело нежно спульсировало в ответ, и частички белого пепла зашевелились, словно маленькие крылья ночных светящихся мотыльков. Отрываясь от снедаемого бирюзовым огнем тела, они обращались в бабочек — разноцветных, воздушных, сияющих.

Через мгновение уже тысячи крыл заботливо трепетали вокруг меня. Они танцевали — веселые, неугомонные, нежные. Они касались моего лица, призывно тыкались в него хоботками и поднимались к перламутровому вечернему зимнему небу.

Мне кажется, что и сейчас я ощущаю на своих щеках нежное касание этих шелковых крыл и бархатных хоботков.

Я выздоравливаю…

75
{"b":"133529","o":1}