ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мадемуазель все отрицала, но на самом деле и впрямь нацелилась на императора. На следующий день о ее возможном браке заговорил собственный отец. Император, считал он, не составит счастья дочери, быть может, все же лучше остановиться на английском варианте, дождавшись, разумеется, когда на острове установится порядок. Понимая, что настал решающий момент, Мадемуазель собралась с Духом. «Предпочитаю императора, — заявила она. — Прошу вас согласиться с этим браком. Возраст меня не интересует, манеры тоже. Для меня важно положение, а не личность». Однако на-сей раз вышло по-другому. Император женился на одной из своих австрийских кузин, и это означало, что комедия с участием Мадемуазель и принца Карла еще не подошла к концу.

Но неожиданно у Карла в Париже появились другие увлечения. Пока придворные его матери занимались междоусобными сварами (в какой-то момент принцу пришлось запретить дуэль между двумя антиподами — принцем Рупертом и лордом Дигби), в городе, возвращаясь домой из большого турне, остановились братья Виллье. Восемнадцатилетний герцог Бэкингем превратился в молодого человека, сколь утонченного в манерах, столь и циничного. Карл охотно раскрыл объятия товарищу своих детских игр. За спиной у всех троих было уже немало приключений. Подростками братья Виллье бежали из Кембриджа, вместе с принцем Рупертом приняли активное участие в осаде Личфилда в Стаффордшире, а затем вволю попользовались щедрым гостеприимством первых семей Италии, переезжая из Венеции во Флоренцию, а оттуда в Рим. Вельможи из их свиты не на шутку опасались влияния, которое могли оказать на принца Карла оба брата, особенно герцог Бэкингем с его склонностью высмеивать все на свете — религию, политику, помпезность, которую он находил в письмах короля к сыну, и так далее. И действительно, Карл не отходил от него ни на шаг.

Вдвоем они бродили по Парижу, приобщаясь к жизни юных аристократов, подхватывая арготизмы, бывшие тогда в моде у знати, следя за стремительно меняющейся модой на те или другие капюшоны, шляпы, камзолы и особенно бесчисленные цвета чулок с причудливыми наименованиями вроде «умирающей обезьяны», «веселой вдовы» и очаровательного «смертного греха». К услугам тех, кто не мог себе позволить идти в ногу с этими переменами, имелся прокат, но так или иначе, для аристократов весь этот пышный театр был способом объявить городу и миру, что он-то — подлинный honnete homme, достойная то есть личность. Французский стиль жизни производил на юного принца огромное впечатление, и сам образ honnete homme будет преследовать его всю жизнь. С достоинством и честью это понятие имело мало общего, скорее уж оно ассоциировалось с разгульным поведением и практической хваткой. Высоко ценились стремление понравиться другим, а также острое словцо, элегантность и манера поведения, которые мадам де Мотвиль проницательно охарактеризовала как «показную любезность в обществе, где царят ненависть и зависть». Это был кодекс выживания, и Карл начал быстро его осваивать.

Тем не менее требовался некий завершающий штрих. «Honnete homme, — пишет человек знающий, — должен быть всегда влюблен». Что ж, у Карла тоже возникла тайная, пусть и неудовлетворенная страсть. Постоянно ухаживая за Большой Мадемуазель, он положил глаз — среди многих иных — на очаровательную герцогиню де Шатийон. Увы! Сердце герцогини было полностью отдано мужу, ради которого она сбежала некогда из родительского дома, и Карл начал подыскивать иные объекты. Отчасти это объяснялось тем, что он уже устал от фарса, в котором вынужден был участвовать вместе с Большой Мадемуазель. Как-то на балу в Пале-Рояле, происходившем сразу после Пасхи, она попросила его потанцевать с мадемуазель де Гиз. Карл отмахнулся, пригласив вместо нее мадемуазель де Герши. Затем он отказал и самой Большой Мадемуазель, и это настолько разозлило ее, что она, не сдержав чувств, пожаловалась принцу Руперту. Тот попытался оправдать Карла, ссылаясь на его молодость и неопытность, но Мадемуазель и слушать не пожелала.

Была в дружбе Карла с братьями Виллье и иная, более серьезная сторона: они вместе продолжали свое бессистемное образование. Действительно, ежеутреннее часовое чтение под руководством докторов Эрла и Дуппы вполне могло показаться праздностью, однако же с ними юные вельможи приобщались еще и к трудам великого философа Томаса Гоббса, через него обучившись началам математики. Бесспорно, Карл обнаруживал интерес к этому нелегкому предмету, что позволило ему в дальнейшем поддерживать на достойном уровне разговоры со знающими людьми не только о математике, но и о химии и механике. Но к правильному и глубокому чтению он себя так и не приучил. Как пишет в своей книге «Характер короля Карла II» наблюдательный маркиз Галифакс, «ум его отличался живостью и быстрой хваткой». Карл был наделен, по словам маркиза, «математическим умом», что и объясняло его интерес к таким предметам, как фортификация и мореплавание. Молодежи того времени, в том числе и самой яркой, вообще точные науки были ближе гуманитарных, и Карл добился немалых успехов, к примеру, в навигации, что, впрочем, людям солидным казалось несовместным с его королевским саном. Именно в эти недели и месяцы юный Карл, оставивший позади и чинность отцовского двора, и глубокомысленные поучения Хайда, сделал для себя весьма важные открытия и понял, как воспринимают мир его современники, охотно встав в их ряды. Под конец жизни Карл вообще находил Бэкингема личностью совершенно неотразимой и часто — слишком часто! — закрывал глаза на его возмутительное поведение.

Все трое друзей отчетливо видели, что Франция пребывает в состоянии растущей политической смуты. Длительная и дорогостоящая война с Испанией приносила одни разочарования, все громче звучали голоса, направленные против Мазарини. Аристократии надоели военные поражения. Парламентарии были недовольны ограничением своих полномочий. Эти богатые и просвещенные законники сами и сформировали институт, стремясь вершить политику, от участия в которой их раньше всячески отстранял Ришелье. И вот теперь появился повод высказать свое недовольство. В мае 1648 года должна была произойти очередная ревизия своего рода дани, которую парламентарии платили короне за депутатские мандаты. Собравшись в Париже, они принялись строить далеко идущие планы, направленные на уменьшение налогов и ограничение королевской власти. Угроза, нависшая над французской монархией, была вполне очевидной, а недовольство, явно ощутимое в народе, только усиливало ее. Гуляя по парижским улицам, Карл и братья Виллье прислушивались к глухому ропоту, видели, как гавроши, вооруженные рогатками, на бегу швыряют камни в ров перед городской стеной. Через какие-то несколько месяцев эти рогатки обернутся Фрондой, которая на долгие четырнадцать лет ввергнет Францию в разорительную гражданскую войну.

При всем том для Карла это было время бездеятельности. О своих возможных занятиях в Дании он говорил неопределенно, его больше привлекала перспектива участия в военных операциях во Фландрии на стороне французов. Но от этой идеи пришлось сразу отказаться — слишком опасно. Среди изгнанников тогда много и упорно говорили, будто Карл тайно женился. Этот слух достиг ушей Хай-Да и других членов Совета еще до отплытия с острова Джерси, и «они прямо заявили принцу, что такой шаг будет иметь фатальные последствия». Джермин заверил обеспокоенного канцлера, что эти слухи ни на чем не основаны, Добавив, что, если бы у Карла и возник такой замысел, он первый бы ему воспротивился со всей решительностью. Но Хайда эти заверения не успокоили. В своем джерсийском укрытии он уже привык относиться к королеве и ее окружению с большой подозрительностью. «У них семь пятниц на неделе, — писал он, — только называют они свою ветреность искренностью».

И действительно, интриги имели место. Сам принц вынужден был щелкнуть каблуками, когда мать показала ему, что ни за что не выпустит из рук вожжи. Исполненная решимости любой ценой спасти монархию, она в конце концов убедила Мазарини послать представителя в Ньюкасл, к шотландцам-пресвитерианам, в чьих руках находился ее супруг. Королю она рекомендовала последовать собственному изначальному плану и согласиться с официальным учреждением пресвитерианской церкви в Англии. Таким образом король привлек бы на свою сторону шотландскую армию и окончательно вбил бы клин между и без того враждующими религиозными сектами, противостоящими ему. Король Карл I решительно отказался. Ни при каких обстоятельствах он не хотел жертвовать ни своими королевскими прерогативами, ни англиканской церковью. Для него это был вопрос не политической целесообразности, а спасения души.

14
{"b":"133533","o":1}