ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В середине 1676 года наблюдательный де Куртен сообщал в Париж, что Луиза де Керуаль практически оказалась в тени и, может, имеет смысл отправить ее домой. Дело в том, что отставленная возлюбленная слишком уж откровенно демонстрировала свое горе. Она то и дело заливалась слезами, она умудрилась засорить чем-то глаз, из-за чего он искривился, она бледна, она исхудала, она беременна… Посол разрывался между состраданием и профессиональным долгом; однажды он провел с Луизой всю ночь, наставляя и утешая ее. «Она так трогательно печальна», — писал де Куртен Людовику, на которого, впрочем, эти слова не произвели никакого впечатления. Тогда на смену слезам пришла тактика. Пусть Гортензия Манчини пытается выставить Луизу вульгарной выскочкой, «толстушка» остается верной королю. Да и упускать своего счастья она не собирается.

Луиза начала обхаживать ненавистную чужеземную герцогиню. Она без умолку болтала с ней, а Гортензия, которой вообще-то вполне хватало самой себя, снисходила до того, чтобы слушать вполуха. Как-то Луиза непринужденно пригласила Гортензию покататься в своем экипаже. Здоровье ее заметно улучшилось, а вместе со здоровьем улучшилась и внешность. Де Куртен отметил происходящие перемены. Понимая, что от румянца, вернувшегося на щеки Луизы, отчасти зависит международная ситуация, он шепнул ей, что его повелитель, король Людовик XIV, чрезвычайно высоко ценит ее услуги. При лучах, которые отбрасывал Король-Солнце, Луиза так и расцвела, и де Куртен, передавая дела Полю Барилльоиу, предупредил своего преемника, толстяка и хитреца, что этой даме следует уделять особое внимание. Барилльон понял намек и вскоре писал Людовику: «У меня нет ни малейших сомнений в том, что, разговаривая с королем ежедневно, она вполне способна влиять на ход его мыслей». Но посол заблуждался. В его разыгравшемся воображении дело смешалось с удовольствием, а Карл давно уже разделял эти вещи. Тем не менее, воспользовавшись тем, что Гортензия слегка увлеклась приехавшим в Лондон с визитом принцем Монако, Карл вернулся к своей «толстушке». Так гуляка муж возвращается к привычным ласкам жены.

Пока Карл развлекался, Дэнби трудился. Ясно было, что главное сейчас — установить контроль над палатой общин, и Дэнби бомбардировал депутатов от придворной партии письмами с просьбой регулярно появляться в Вестминстере. Таким образом он надеялся обеспечить себе большинство, которое было нужно, ведь при всех своих реформаторских усилиях Дэнби нуждался в миллионе фунтов на расходы короля. Однако оппозиция с такой гигантской суммой не могла согласиться, ведь парламент отказал Карлу даже в военных кредитах. Столкнувшись с таким афронтом, король объявил в работе палаты перерыв и в знак крайнего неудовольствия происходящим даже отказался произнести традиционную речь, предшествующую закрытию сессии. Затем Карл обратился за помощью к Людовику, но тот, как выяснилось, не собирался немедленно выполнять своих обещаний. Понадобились дополнительные переговоры, а также предложение Дэнби попросить субсидий у Вильгельма Оранского, чтобы Людовик наконец тряхнул мошной. Постепенно Карл начал понимать, что, оказавшись между двумя умелыми европейскими кукловодами, можно вести двойную игру.

Он заручился согласием французов на роль посредника в отношениях между воюющими государствами и уже отправил своих представителей в Ниймеген, где бесконечно продолжалась мирная конференция. Приказав им продолжать укреплять союз с французами, Карл предпочел игнорировать попытки Дэнби и особенно сэра Уильяма Тем-пла задобрить принца Оранского. Не высказываясь прямо, что давно вошло у него в привычку, Карл вновь пытался понравиться всем. Результаты такого рода двуличия могли оказаться катастрофическими, и прежде всего для него самого. Если раньше он лелеял надежду стать гарантом мира в Европе, то теперь сделался заложником партий, которые собирался примирить. И Людовик, и Вильгельм Оранский стремились взять английскую внешнюю политику в свои руки и сражались, не жалея средств, за влияние при дворе Стюартов с такой же яростью, с какой воевали за территории на военных полях Европы. Эти территории, судя по всему, стремительно подпадали под французское владычество. Людовику сдавалась крепость за крепостью, а после поражения Вильгельма при Касселе в его руки, похоже, вот-вот должны были перейти все Испанские Нидерланды.

Англичане с нарастающим страхом следили за победоносным шествием абсолютизма с католической окраской. Отдавая себе отчет в том, что его победы лишь заставят английский парламент еще энергичнее выступить в поддержку голландцев, Людовик предложил Карлу очередное вспомоществование, добиваясь, чтобы тот продлил парламентские каникулы. Но ведь более чем двухлетний перерыв в заседаниях был равносилен роспуску парламента, а роспуск порождал зловещий призрак новых выборов. В результате Карлу пришлось отклонить предложение французов. Разъяренный Людовик усмотрел в этом интриги Дэнби и, решив, что влияние последнего в Вестминстере перешло всякие границы, принялся щедрой рукой раздавать взятки.

Герцог Йоркский по-прежнему подталкивал Карла к французам, в то время как Дэнби действительно бросил все свои незаурядные дипломатические способности на то, чтобы убедить короля в необходимости союза с голландцами: мол, именно такой союз соответствует подлинным его интересам. Наиболее убедительными аргументами Дэнби были накопившийся и так и не выплаченный долг и, естественно, собственная финансовая гениальность. Карла ему удалось убедить в том, что на французский заем не проживешь, а упирающихся членов палаты общин — чтобы они выделили 600 тысяч фунтов на переоборудование флота. Это последнее достижение производило особенное впечатление, поскольку многие депутаты были убеждены, что король собирается использовать эти деньги на совершенно иные цели. Подчеркивая свою настороженность, Дэнби оговорил окончательную выплату суммы условием открытого союза с Голландией. Карл пришел в бешенство. Заверение, что слову короля можно доверять, парламентарии пропустили мимо ушей, в связи с чем Карл сделал вывод, что они покушаются на его право объявлять войну и заключать мир по собственному усмотрению. Неужели они не понимают, что такого рода шаги заставят иностранных правителей думать, будто переговоры следует вести не с самим королем Англии, а с его парламентом?

Обозленный тем, что его вновь загнали в угол, и уверенный, что французы на благодарность не поскупятся, Карл продлил-таки парламентские каникулы. Ральф Монтегю, его посол в Париже, уже намекнул, что выделенная сумма будет значительно превосходить подачку парламента, и Карл решил лично принять участие в переговорах. В детали он, как обычно, вникать не стал и много потерял на этом, сделка оказалась скорее невыгодной. Узнав о происходящем, Дэнби пришел в ужас и попытался по возможности исправить положение. На саму договоренность он покуситься не отважился, но иное дело — условия, тут можно и поторговаться. Увы, многого Дэнби не достиг, а вот переписка, в которую он вступил по этому поводу, вскоре обернулась катастрофическими последствиями для него лично. У Карла же деньги теперь были, а стало быть, он мог в своей обычной манере сделать реверанс в другую сторону. И король вновь принялся заигрывать с голландцами. Ошибочно решив, что таким образом приобретет влияние на Вильгельма Оранского, этого, как Карл его называл, «коротышку», он согласился на брак принца со старшей дочерью герцога Йоркского, принцессой Марией.

«Как нетерпеливый любовник, принц примчался из Харвича в Ньюмаркет», — пишет сэр Уильям Темп л. Примчался — и на месте также продолжал разыгрывать роль обезумевшего от любви молодого человека, явно надеясь извлечь из этого некоторые политические выгоды. Карл и Яков встретились с ним сразу же по прибытии и предложили немедленно перейти к делу. Вильгельм, однако, отказался, заявив, что, прежде чем говорить о политике, ему надо повидаться с прекрасной невестой. Знакомство состоялось, и Вильгельм нашел Марию рослой наивной болтушкой 15 лет от роду; она была тогда безнадежно влюблена во Фрэнсис Эпсли, «дорогую, дорогую, любимую Аурелию, прекрасную дочь одного из приближенных герцога Йоркского». К встрече с мужчиной вообще, а с таким, как принц Оранский, тем более Мария была еще явно не подготовлена. Вильгельм был худ, суров, неулыбчив, говорил грубым гортанным голосом, о светскости понятия, в общем, не имел, а главное — не носил, как принято в Англии, парика, демонстрируя свои собственные прилизанные волосы.

75
{"b":"133533","o":1}