ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я вздохнула.

– Ты понимаешь, что все это происходит оттого, что я родилась. Если бы не я, праздничного ужина не было бы.

Папа строго посмотрел на меня.

– Надеюсь, ты не обвиняешь себя во всем этом, Миа?

Я чуть не ляпнула:

– Да ты что, я обвиняю во всем бабушку. Но папа так искренне смотрел на меня, что я поняла: коэффициент его симпатии ко мне очень большой. Тогда я сменила тему.

– Просто я так переживаю, что придется провести в Дженовии столько времени, почти все лето. Знаешь, было бы здорово, если бы я смогла, например, пойти добровольцем в какую-нибудь организацию, которая помогает этим несчастным помощникам официантов…

Папа, правда, не купился на это. Он сморщился и сказал:

– Ну-ну.

Пока я сидела и переживала, что не получается провести два драгоценных летних месяца как я хочу, бабушка начала подавать мне какие-то знаки, не прекращая телефонного разговора. Она щелкала пальцами в мою сторону, потом указывала на дверь своей спальни. Но я сидела и моргала, пока она не прикрыла трубку рукой и не зашипела:

– Амелия! В моей спальне! Пойди, посмотри!

Подарок, что ли? Для меня? Не могу представить, что бы такое бабушка могла приготовить для меня – сироты, по-моему, уже достаточно. Но не отказываться же от подарка… конечно, если это не будет что-нибудь вроде шкуры убиенного млекопитающего.

Так что я встала и пошла к двери бабушкиной спальни, кто-то на другом конце провода, наверное, держал трубку на расстоянии метра от уха, поскольку бабушка вопила:

– Я заказала этот проклятый салат ЧЕТЫРЕ ЧАСА НАЗАД. Мне что, самой спуститься и нарезать его? Что значит – «я нарушу правила общественного питания»? Какого общества? Я хочу сделать салат для себя, а не для общества!

Я открыла дверь в бабушкину комнату. Она, как и другие спальни в отеле «Плаза», была очень милая, повсюду золотые листья и свежесрезанные цветы по всем углам… хотя теперь, во время забастовки, сомневаюсь, что бабушка сможет долго любоваться свежими цветами. Новых ей никто не принесет.

Я осматривала комнату, искала подарок и тихонечко молилась про себя (пожалуйста, только не норковая накидка, пожалуйста, только не норковая накидка}. И тут мой взгляд упал на платье, которое лежало поперек кровати. Оно было цвета обручального кольца, которое Бен Аффлек подарил Дженнифер Лопес – самого нежного розового цвета, и все покрыто сверкающим розовым стеклярусом. Оно было со спущенным плечом, с таким великолепным вырезом и с огромной, прямо как из фильмов, юбкой.

Я сразу поняла, что это такое. Пусть оно не черное и без разреза сбоку, все равно, это самое красивое платье для выпускного бала, какое только можно вообразить. Оно лучше, чем то, что было на Рейчел Лей Кук в фильме «Это все она». Оно лучше, чем то, что было на Дрю Бэрримор в « Никогда не целовалась », И оно в миллионы раз лучше, чем тот брезентовый кошмар, который был на Молли Рингвальд в «Красавице в розовом». Даже лучше того, которое Анни Поте дала Молли Рингвальд в той же «Красавице в розовом», до того как Молли свихнулась и испортила все ножницами.

Короче, это было самое классное на свете платье для выпускного, которое я когда-либо видела.

И вот, я стояла и смотрела на него, и огромный комок поднимался к моему горлу.

Потому что, конечно, на выпускной-то я не иду.

Так что я захлопнула дверь и вернулась обратно на свое место на диване рядом с папой, который все так и сидел, сосредоточенно глядя в телевизор.

Через секунду бабушка грохнула трубкой о телефон и повернулась ко мне.

– Ну как?

– Оно очень красивое, бабушка, – честно сказала я.

– Я сама знаю, что оно красивое, – сказала бабушка, – не хочешь примерить?

Я тяжело вздохнула и даже несколько раз сглотнула, прежде чем заговорить, чтобы голос прозвучал нормально.

– Я не могу, – сказала я, – я же говорила тебе, что не иду на выпускной, бабушка.

– Нонсенс, – сказала бабушка. – Султан, кстати, сказал, что отменяет наш ужин сегодня вечером, ресторан закрыт. Но эта идиотская забастовка точно закончится к субботе. И тогда ты пойдешь на свой выпускной.

– Нет, – сказала я, – это не из-за забастовки. Я же тебе уже говорила. Ты знаешь. Про Майкла.

– Что такое про Майкла? – спросил папа. Я вообще-то избегаю говорить при нем о

Майкле, потому что он же папа, а все папы ненавидят бойфрендов своих дочерей. Но так как мой папа и Майкл как-то уживаются друг с другом, я стараюсь сохранить это как есть.

– Да ничего, – с улыбкой сказала я. – Ну, знаешь, мальчики не так любят выпускные, как девочки.

Папа хрюкнул и снова уставился в телевизор.

– Да уж, это точно, – сказал он.

Ну, конечно! Он-то вообще ходил в школу для мальчиков! У них даже не было выпускного!

– Ну, просто примерь, – сказала бабушка. – Я пошлю им его назад, если надо будет что-то подогнать.

– Бабушка, – сказала я, – да зачем…

Но мой голос как-то сам увял, когда бабушка посмотрела на меня тем самым взглядом. Из-за этого взгляда бабушка кажется мне не вдовствующей принцессой, а наемным убийцей.

Поэтому я быстро вскочила с дивана и вернулась в бабушкину спальню. Надела платье. Конечно, оно прекрасно сидело, потому что в «Шанель» есть все мои размеры, еще со времен моего первого платья. Господь, видимо, запретил моему телу расти, особенно в области грудной клетки.

Я стояла, любовалась на свое отражение в зеркале от пола до потолка, а в голове все крутилась мысль о том, как удачно это придумали про одно плечо.

Но затем я вспомнила, что мы никуда в таком платье не попадаем, так как Майкл объявил выпускному бойкот. Так что еще неизвестно, как все сложится. Я грустно стащила с себя платье и положила его на место, на бабушкину кровать. Может быть, пригодится для какого-нибудь приема в Дженовии этим летом. Для приема, где не будет Майкла. Как это все на меня похоже…

Я вышла из спальни как раз в тот момент, когда Лилли показывали крупным планом. Она обращалась к репортерам, набившимся в комнату.

– Я просто хочу сказать, что ничего этого не случилось бы, если бы вдовствующая принцесса Дженовии публично признала свою вину, согласилась, что не способна следить за своей собакой и к тому же принесла эту собаку в учреждение общественного питания.

У бабушки отвисла челюсть. Папа буквально окаменел, глядя в телевизор.

– В качестве доказательства этого заявления, – продолжала Лилли и помахала сегодняшним номером «Атома», – я предлагаю заслушать статью, написанную собственной внучкой вдовствующей принцессы.

И в полнейшем ужасе я прослушала, как Лилли монотонным голосом слово в слово прочитала мою статью. И, хочу сказать, мои собственные слова показались мне такими глупыми… гораздо более глупыми, чем они звучали бы в моем собственном исполнении.

Тэ-эээ-эээ-экс. Папа с бабушкой смотрят на меня. Они не рады. Они как будто сейчас…

7 мая, среда, 22.00, моя комната

Честно, я не понимаю, чего они так расстроились. Это обязанность любого журналиста – делать правдивые репортажи, и именно это я и сделала. Если не выносишь жара, нечего соваться на кухню. Ведь действительно бабушка ПРИНЕСЛА собаку в ресторан, а Джангбу СПОТКНУЛСЯ только потому, что Роммель бросился ему под ноги. Они не могут это отрицать. Они могут хотеть, чтобы этого вообще не случалось, и еще они могут хотеть, чтобы Лесли Хо не просила меня писать эту статью.

Но они не могут ругать меня за то, что я использовала право журналиста. К тому же посягать на мою журналистскую неприкосновенность.

Теперь я, пожалуй, знаю, что чувствовали великие репортеры до меня. Эрни Пайл за свои мощные репортажи во время Второй мировой войны. Этель Пайн, первая цветная женщина-журналист, во время движения за гражданские права. Маргарет Хиггинс, первая женщина, которая получила Пулитцеровскую премию за международную журналистскую деятельность. Луиза Лэйн, за свои неутомимые усилия для «Дейли пленет». Вудворд и Бернштейн за все то, что они сделали в Уотергейте, что бы они там ни сделали, сейчас не помню.

32
{"b":"133543","o":1}