ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Из утверждения, что историю необходимо рассматривать целиком, все ее совокупности, и что в ней ядро в оболочка составляют нечто единое, как это свойственно, по замечанию Гёте, всем вещам, с очевидностью вытекают три следствия.

Прежде всего, ясно, что в сфере историко-социально-го детерминизма никогда не бывает заметна с первого взгляда связь между причиной и следствием, между условиями и обусловленными ими явлениями, между предшествующими и последующими явлениями, точно так же как все эти отношения никогда не бывают заметны с первого взгляда и в субъективном детерминизме индивидуальной психологии. В области субъективного детерминизма уже с давних пор абстрактной и формальной философии сравнительно легко удавалось обнаруживать, пренебрегая всеми вздорными выдумками относительно фатализма и свободной воли, определенную причину каждого акта воли, ибо в конце концов акт воли определяется решением, обусловленным той или иной причиной. Но за актом воли и его причинами кроется их генезис, с для того чтобы воссоздать этот генезис, следует выйти за пределы замкнутой сферы сознания и подвергнуть анализу элементарные человеческие потребности, которые, с одной стороны, порождаются социальными условиями, а с другой — теряются в темных глубинах биологических свойств, присущих человеческой природе, включая наследственность и атавизм.

То же самое наблюдается и в историческом детерминизме: и здесь таким же образом начинают с побудительных мотивов — религиозных, политических, эстетических, продиктованных какой-либо страстью и т. п. Однако затем надо найти причины этих мотивов в лежащих в их основе материальных условиях. В наше время изучение этих условий должно быть столь углубленным, чтобы можно было до конца выяснить не только то, что они являются причинами, но и то, какими путями они приняли ту форму, в которой являют себя сознанию как мотивы, происхождение коих часто забывается.

Из этого вытекает, несомненно, и второе следствие: в нашем учении идет речь не о том, чтобы свести к экономическим категориям весь сложный ход исторического развития, а только об объяснении в последнем счете (Энгельс) каждого исторического факта при помощи лежащей в его основе экономической структуры (Маркс). Такая задача требует анализа и приведения к простейшим элементам, а затем объединения связанных друг с другом отдельных элементов воедино, т. е. синтеза.

В-третьих, отсюда следует, что для перехода от лежащей в основе структуры к какому-либо определенному историческому процессу во всех его разнообразных формах необходимо обратиться к тому комплексу понятий и знаний, который можно назвать, за отсутствием другого термина, общественной психологией. Пользуясь этим термином, я не имею намерения намекать ни на фантастическое существование социальной души, ни на вымысел о так называемом коллективном духе, который якобы обнаруживает и проявляет себя в общественной жизни, следуя своим собственным законам, не зависящим от сознания индивидуумов и от их материальных и поддающихся определению отношений. Это чистейший мистицизм. Я не имею также намерения ссылаться на те попытки обобщения, которые явились целью трактатов по общественной психологии, заключающих в себе следующую идею: перенести на вымышленный объект, который называется общественным сознанием, и применить к нему категории и формы, установленные для психологии индивидуумов. Я не собираюсь, наконец, ссылаться на то множество полубиологических и полупсихологических названий, при помощи которых социальному организму приписывают, на манер Шеффле, головной мозг, спинной мозг, способность ощущать, чувства, сознание, волю и т. п. Я намерен говорить о более скромных и прозаических вещах: о конкретных и определенных формах общественного сознания, при рассмотрении которых перед нами предстают в своем подлинном облике плебеи Рима той или иной эпохи, ремесленники Флоренции времени, когда вспыхнуло движение чомпи, или же те крестьяне Франции, в среде которых зародилась, по выражению Тэна, стихийная анархия 1789 года,— те крестьяне, которые, став затем свободными работниками и мелкими собственниками или обретя надежду на получение мелкой собственности, за короткий срок превратились из людей, одерживающих победы за пределами своей родины, в слепое орудие реакции. Эту общественную психологию, которую никто не может свести к абстрактным канонам, ибо она носит в большинстве случаев чисто наглядный и конкретный характер, историки нарративного типа, ораторы, художники, романисты и различного рода идеологи рассматривали и познавали до сих пор как предмет исключительно их исследований и измышлений. К этой психологии, представляющей собой специфическое сознание людей в данных социальных условиях, обращаются и апеллируют агитаторы, ораторы и пропагандисты различных идей. Нам известно, что она является плодом производным, следствием определенных, конкретных социальных условий. Данный класс, находящийся в данном положении, определяемом выполняемыми им функциями, подчинением, в котором он находится, или господством, которое он осуществляет, и вообще классы, их функции, подчинение и господство — все это предполагает тот или иной определенный способ производства и распределения средств существования, т. е. специфическую экономическую структуру. Эта общественная психология, природа которой всегда зависит от условий существования, не является выражением абстрактного и общего процесса развития так называемого человеческого духа; она неизменно представляет собой специфический продукт специфических условий.

Итак, мы считаем бесспорным положение, что не формы сознания людей определяют их общественное бытие, а, наоборот, их бытие определяет их сознание (Маркс). Но эти формы сознания, поскольку они определяются условиями жизни, также составляют часть истории. История — это не только экономическая анатомия общества, но вся совокупность явлений, которые облекают и покрывают данцую анатомию, включая многообразные отражения ее в фантазии. Или, иными словами, не может быть ни одного исторического факта, который своим происхождением не был бы обязан условиям находящейся в основе экономической структуры; но вместе с тем не может быть ни одного исторического события, которому бы не предшествовали, которого бы не сопровождали и за которым бы не следовали определенные формы общественного сознания, будь то сознание, основанное на суеверии или на опыте, на непосредственном восприятии или на рефлексии, сознание, вполне развившееся или непоследовательное, импульсивное или самоконтролируемое, фантастическое или рационалистическое.

IV

Незадолго до этого я отмечал, что наше учение объективирует и в известном смысле натурализирует историю, находя ее объяснение не в том, что прежде всего бросается в глаза: в волеизъявлениях людей, действующих целеустремленно, и представлениях, находящихся в связи с их деятельностью,— а, напротив, в причинах воли и действия и побуждениях к ним,— с тем чтобы затем обнаружить взаимосвязь этих причин и побуждений в основных процессах производства средств существования.

Ныне в термине «натурализовать» таится для многих сильное искушение смешать проблемы этого порядка с проблемами иного порядка, т. е. распространить на историю законы и понятия, которые представлялись подходящими и пригодными для изучения и объяснения мира природы вообще и животного мира в частности. Дарвинизму удалось благодаря принципу изменчивости видов захватить последнюю цитадель метафизического учения о неиз* меняемости вещей, вследствие чего организмы превратились в фазы и моменты подлинной естественной истории. Поэтому многим показалось очевидным и простым заимствование для объяснения происхождения человека и истории человечества тех закономерностей и принципов, которым подчинена жизнь животных, развивающаяся непосредственно в условиях борьбы за существование, а следовательно, в географической среде, не преобразованной воздействием труда. Политический и социальный дарвинизм [68] владел в течение многих лет, подобно эпидемии, умами некоторых исследователей и еще большего числа адвокатов и декламаторов социологии, и в конце концов повлиял даже, как модная привычка или фразеологическое течение, на повседневный язык политиканов.

вернуться

68

Социальный дарвинизм — антинаучное направление в буржуазной социологии, переносящее на общественную жизнь биологические законы. Желая придать своим идеям наукообразную форму, социальные дарвинисты широко используют теорию Дарвина (например, распространяют на общество закон естественного отбора) и его мальтузианские ошибки.

21
{"b":"133573","o":1}