ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

* * *

Однако великий экономический переворот, давший материал для создания современного общества, в котором господство капитала достигло своего почти полного развития, не оказал бы такого быстрого воздействия и не был бы столь поучительным уроком, если бы ему не послужил наглядным пояснением неистовый и чреватый катастрофами вихрь французской революции. Подобно трагическому спектаклю, революция выявила с полной очевидностью все антагонистические силы современного общества, ибо это общество проложило себе путь через руины старой общественной формы п стремительно, за короткий период времени, прошло фазы своего рождения и формирования.

Революцию вызвали препятствия, которые буржуазия должна была преодолеть с помощью силы, после того как стало очевидным, что переход от старой к новой форме производства — или собственности, как говорят юристы, по необходимости прибегая к своему профессиональному жаргону, — не мог быть осуществлен мирно и спокойно, путем последовательных и постепенных реформ. Поэтому революция означала восстание, столкновение и смешение всех прежних классов старого порядка и в то же время стремительное и бурное образование новых классов. Все это совершилось за короткий, но чрезвычайно насыщенный событиями период — в течение десяти лет, которые кажутся нам веками по сравнению с обычной историей других времен и других стран. Это сосредоточение событий, ранее развертывавшихся на протяжении веков, в столь коротком промежутке времени обнаружило наиболее характерные черты и стороны нового, или современного, общества; они выявились с тем большей наглядностью, что воинствующая буржуазия уже создала себе интеллектуальные средства и органы, разрабатывавшие на основе ее действий теорию, в которой она нуждалась и которая представляла собой отраженное сознание буржуазного движения.

Насильственная экспроприация значительной части старой собственности — той ее части, которая находилась в неподвижном состоянии в виде феодов, королевских и княжеских доменов и земель, находившихся в мертвой руке,— и экспроприация всевозможных поземельных и личных прав, вытекающих из прав собственности на эти земли,— все это дало в руки государства, превратившегося в силу объективно существовавшей необходимости в грозное и всемогущее правительство с исключительными полномочиями, огромные экономические ресурсы. Это привело, с одной стороны, к созданию своеобразной финансовой системы ассигнат[73], кончивших тем, что они сами себя уничтожили, а с другой стороны, и появлению новых собственников, обязанных своим состоянием удачной игре на бирже и случайностям интриг и спекуляции. И кто осмелился бы после этого поклоняться священному п древнему институту собственности, когда недавно приобретенное прочное право собственности основывалось столь очевидным образом на умении извлекать пользу из счастливо сложившихся обстоятельств? Если многим беспокойным философам, начиная с софистов, и приходила когда-либо в голову мысль, что право — творение человека, полезное и удобное, то отныне это предположение презренных еретиков могло казаться простой и само собой разумеющейся истиной даже самым жалким беднякам парижских предместий. Разве не они, пролетарии, совместно с остальными представителями простого народа дали своим ранним выступлением в апреле 1789 года толчок революции в целом; и разве не оказались они позднее как бы снова изгнанными с исторической сцены после неудачи Прериальского восстания[74] 1795 года? Разве не они носили на своих плечах всех пламенных ораторов, выступавших в защиту свободы и равенства; разве они не держали в своих руках Парижскую коммуну [75], которая оставалась в течение некоторого времени органом, двигающим вперед Законодательное собрание и всю Францию; и разве в конечном итоге им не пришлось испытать горькое разочарование, когда выяснилось, что они сами, собственными руками создали себе новых господ? Молниеносное осознание этого разочарования послужило тем непосредственным психологическим стремительным толчком, который привел к заговору Бабёфа; именно по этой причине заговор является великим историческим событием и содержит в себе все элементы объективно обусловленной трагедии.

Земля, которую ленная система и право мертвой руки ранее как бы привязывали к какой-либо корпорации, семье, титулу, — эта земля, освободившись от своих уз, превратилась в товар, служивший основой и средством производства товаров; и она мгновенно стала настолько гибким, податливым и удобным товаром, что оказалась пригодной для обращения в символической форме ценных бумаг. И вокруг этих символов, размножившихся по сравнению с вещами, которые они должны были представлять, до такой степени, что в конце концов они утратили свою ценность, в гигантских масштабах разрослись дела, поднимаясь со всех сторон, на плечах самых бедных, погрязших в нищете, во всех излучинах извилистой и стремительной политики и особенно бесстыдно извлекая выгоду из войны и ее славных побед. Даже быстрые успехи техники, развитие которой ускоряла настоятельная нужда в ней, давали пищу и благоприятную возможность процветания дел.

Законы буржуазной экономики, являющиеся законами частного производства в антагонистических условиях конкуренции, с яростью ополчились всеми возможными средствами, силой и хитростью, против идеалистических стремлений революционного правительства. Последнее, сильное своей уверенностью, что оно спасает родину, и в еще большей степени — иллюзией, что оно установит навеки свободу равных людей, считало возможным уничтожить спекуляцию с помощью гильотины, ликвидировать стремление к легкой наживе путем закрытия биржи и обеспечить существование народных масс установлением максимума цен на предметы первой необходимости. Товары, цены и дела неистово боролись за свою свободу, против тех, кто желал проповедовать или навязывать им мораль.

Термидор, независимо от того, какими личными побуждениями руководствовались термидорианцы — низостью, трусостью или же они поддались обману,— являлся в силу своих скрытых причин и по своим ближайшим последствиям торжеством дел над идеализмом демократов. Конституция 1793 года, запечатлевшая крайний предел, которого могла достигнуть демократическая мысль, никогда не была осуществлена на практике. Тяжкий гнет обстоятельств, угроза иностранного нашествия, разного рода мятежи внутри страны — от жирондистского до вандейского — сделали необходимым появление власти, обладающей чрезвычайными полномочиями, каковой был террор, рожденный страхом. По мере того как исчезали опасности, исчезала и потребность в терроре, но демократия разбилась о дела, создавшие собственность новых собственников. Конституция III года освятила принцип умеренного либерализма, на основе которого развился весь конституционализм европейского континента; но главное значение этой конституции заключалось в том, что она гарантировала неприкосновенность новой собственности. Сменить собственников, спасая собственность,— таковы были девиз, лозунг, знамя, вызывавшие в течение ряда лет, начиная с 10 августа 1792 года, как бурные восстания, так и разработку отважных планов теми, кто пытался построить общество на добродетели, на равенстве, на спартанском самоотречении. Директория была тем путем, следуя по которому революция пришла к отрицанию самой себя как идеалистического порыва. И именно при Директории, которая была временем признанной и открыто заявляющей о себе коррупции, стал действительностью девиз: собственники сменились, но собственность спасена! В конце концов появилась необходимость в реальной силе, которая смогла бы возвести на многочисленных развалинах прочное здание. Такая сила нашлась в лице выдающегося авантюриста непревзойденной гениальности, которому фортуна царственно улыбнулась; он был единственным, обладавшим достаточной силой для того, чтобы закончить подходящей моралью эту гигантскую басню, ибо в нем самом отсутствовали малейшие следы моральной щепетильности.

вернуться

73

Ассигнаты — бумажные деньги периода французской буржуазной революции конца XVIII в. Функционировали в 1789— 1796 гг

вернуться

74

Прериальское восстание народных масс Парижа против термидорианского конвента происходило 1—4 прериаля III г. Республики (20—23 мая 1795 г.). Восставшие заняли здание конвента и декретировали восстановление якобинской конституции 1793 г., но не сумели использовать достигнутый успех. 23 мая восстание было подавлено

вернуться

75

Речь идет о Парижской коммуне 1789—1794 годов.— Ред.

33
{"b":"133573","o":1}