ЛитМир - Электронная Библиотека

Все свободное время и почти все заработанные в армии деньги Молли отдала поискам своих настоящих родителей. Через четыре года она добилась успеха, но лишь затем, чтобы узнать: они оба погибли в автокатастрофе, когда ей было пятнадцать лет. Молли побывала у них на могиле; ей понравился городок, где они прожили всю жизнь. Небольшой, спокойный, и люди не очень надоедливые. Закончив второй срок по контракту, она купила маленький трейлер в Кэт-Крике и постаралась, чтобы ее нельзя было отыскать. Видно, плохо старалась.

Молли шагала из угла в угол по роскошной камере, ее распирала нерастраченная энергия. Эти существа захотят, чтобы она их лечила. Будут держать ее в клетке, как когда-то Джимми и Бет, будут эксплуатировать ее талант, пока она не свалится с ног, потом подождут, чтобы она поправилась, и снова будут ее использовать.

Пусть стражи почтительны, а клетка просто великолепна, дело сводится именно к этому. Они будут являться со своей болью и смертью, а боли и смерти нет конца, потому, начав приходить, они будут идти бесконечно. Что бы она ни сделала, все равно этого будет всегда мало. Ей дадут наперсток и потребуют, чтобы она вычерпала океан. И как бывало раньше, прежде она исчерпает себя. Если только не отыщется путь к свободе.

Молли услышала за окном негромкие голоса и выглянула. Далеко внизу она увидела людей, похожих на тех, что ее поймали. Они строились во дворе. У некоторых в руках были дети, иногда совсем младенцы. Другие поддерживали стариков. Люди тащились на костылях, хромали, кашляли. Молли услышала за спиной шаги. Кто-то громко ступал по металлическому полу в коридоре за ее дверями. Это шли за ней. Чтобы она осушила несколько капель своего океана. Молли закусила губу и стала ждать, пока накатят первые волны.

Вошли шесть стражников, облаченные в прекрасные одежды, с мягкими, терпеливыми голосами. Они вывели ее из покоев. Молли не сопротивлялась. Еще не время. Сначала надо разузнать, что это за место. Получить представление о плане всего строения. Она будет изображать покорность, пока не узнает достаточно, чтобы без риска добраться до дома.

Стражники были начеку. Оружия у них не было, во всяком случае, Молли его не заметила, но осанка, движения, походка — все указывало на военную выучку. Они наверняка слышали о ее стычке с голубым стражем и, очевидно, не желали повторения.

Стражники привели Молли в обширную комнату с роскошными гобеленами на каменных стенах и пушистыми синими коврами на полу. Ее усадили в кресло, которое иначе как троном и не назовешь — высокое, обитое бархатом, изготовленное либо из золота, либо покрытое очень толстым золотым слоем. Молли попросили сесть, и она села. В мыслях она все время анализировала ситуацию и искала момент для атаки, если дела обернутся совсем плохо и придется бежать немедленно. Вот появились первые просители, первые жаждущие исцеления и облегчения. Они ползли к ней на коленях, в страхе, не смея поднять голову.

Молли ждала, когда придет боль, пока в нее вольются капли яда, который разрушает первого из приближающихся несчастных. К ней тянулись руки — коснуться, впиться в ее плоть, заставить стонать от боли. Но это создание, женщина, встала перед ней на колени, что-то пробормотала на своем языке, и Молли ничего не почувствовала. Ни боли. Ни страдания. Ни смерти. Совсем как с девочкой, которую ей принесли, пока она ехала в повозке.

— Она говорит, — стал переводить стражник справа, — что огромная змея грызет ей внутренности. Она не может ни спать, ни есть, она боится, что умрет.

А боли не было. Никакой. Молли чувствовала лишь биение собственного сердца, движение воздуха в легких, эластичные сокращения мускулов. Она осторожно протянула руку и коснулась плеча женщины. В голове тотчас возникла быстрая, как вспышка, картина: белые извивающиеся щупальца гигантской раковой опухоли, которая пробирается по полостям и жизненно важным органам женщины, иссушая их. Озарение погасло, Молли пожелала, чтобы этот чудовищный осьминог исчез.

— Исцелись! — сказала она.

Зеленый свет, который она уже видела, когда коснулась ребенка, распространился от кончиков ее пальцев по телу женщины. Та дернулась, но не от боли. Молли и прежде видела это внезапное радостное облегчение, но лишь сквозь слезы собственной муки и агонии. Теперь же она наблюдала за свершившимся чудом, словно сторонний наблюдатель.

Огонь все горел, горел и горел. А потом погас. Женщина с вспыхнувшим от счастья лицом кинулась к ногам Молли. Теперь, когда боль ушла, она казалась совсем молодой и очень красивой. Пациентка бормотала что-то на своем наречии, но даже стражи затруднились перевести смысл этих фраз. Двое из них подняли исцеленную и проводили к двери из зала. Стоявший справа страж объяснил:

— Она хотела поблагодарить тебя.

— Я догадалась, — фыркнула Молли. Мыслями она уже не была той женщиной, сейчас она размышляла о себе самой.

Она чувствовала себя прекрасно. Сильной. Здоровой. Живой. Полной энергии. Ей казалось, что она может пробежать без остановки целую сотню миль. Или полететь. Она исцелила женщину, но огонь, который опалил умирающую, пробежал и по жилам Молли, сделав ее сильнее, чем прежде.

Появилась следующая женщина. На сей раз с ребенком. Кажется, с мальчиком, решила Молли. Не очень большим. Ростом с восьмилетнее человеческое дитя. Конечно, это ничего не значит, ведь Молли понятия не имеет, как быстро растут эти существа, за какой период они превращаются из детей во взрослых. Но внешность мальчика, то, как он лежал на руках матери, пробудили в душе Молли воспоминания, которые она хотела бы навсегда похоронить.

Как-то во время службы в Поупе она пару недель жила у приятелей. Молли очень ценила жизнь вне базы, вне общежития, особенно по выходным, когда обе ее соседки по комнате только и делали, что пили, и своим похмельем достали Молли донельзя. Однако вне базы она оказывалась беззащитна: ни ворота, ни охрана не отделяли ее от людей, которые знали, кто она и что умеет. Некто, помнящий ее со времен Мак-Коллов, очевидно, узнал Молли в бакалее, а может, в книжной лавке, сумел выследить и сообщить, где она спряталась.

И вот как-то ночью Молли открыла дверь и увидела за порогом мать и ребенка. Глаза женщины были пусты, а губы вытянулись в тонкую бесцветную линию — так плотно она их сжимала перед лицом постоянной, неизбывной боли, от которой страдало ее дитя. Мясники-хирурги и отравители-терапевты уже извели мальчика облучением и химиотерапией, — правда, они заранее сообщили матери, что этот тип рака очень редко поддается даже таким радикальным средствам. Лечение превратило мальчика в настоящий скелет, стонущее, лысое, страдающее существо. А когда врачи убедились, что ребенок лишился последних сил, не может уже ходить, смеяться и едва дышит, они заявили, что больше ничего не могут для него сделать.

У матери не осталось другой надежды, и она приехала. Приехала на древнем автомобиле с облезшей краской и разбитой правой фарой. И вот теперь она стоит, держа на руках своего сына. Мальчик доставал бы ей до плеча, если бы мог стоять на ногах, а сейчас она держит его без видимого усилия.

Как только Молли распахнула дверь, боль мальчика впилась в каждый кусочек ее тела и рванулась наружу сразу изо всех клеток. Молли взглянула на ребенка, ее зашатало, началась рвота. Она упала на колени, голова повисла почти до земли.

Ребенок смотрел на нее грустными, прекрасными глазами, но она ненавидела его, ненавидела за боль, через которую он тащил ее, ненавидела за грусть и надежду в его взгляде, за то, что она должна так страдать, чтобы он мог жить. И Молли сказала матери:

— У меня нет сил заниматься им сегодня вечером. Моя смена кончается в пять. Тогда и приходите.

Но в пять часов мать не пришла. Ее сын умер в полночь.

Молли могла его спасти. Слово, прикосновение — и яд из его тела перешел бы к ней, и он бы выжил.

Мир полон людей, которых она могла бы спасти, и ей приходилось учиться жить, зная, что всех она спасти не в состоянии. Но того мальчика она должна была спасти. Молли убеждала себя, что она не виновата, что ребенка привели к ней в последний день его жизни, но его тень преследовала ее, тихонько нашептывала ей в ухо: «Если бы ты только коснулась меня, я был бы жив». Живой, он был легче перышка. Мертвый, он стал тяжким бременем.

12
{"b":"133615","o":1}