ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

К несчастью, и это было неизбежно, на моего почтальона ливнем обрушились доносы, мол, этот пройдоха, этот паршивец, «этот итальянец, торговец вразнос, шпион, который бесконечно крутится между границей и оккупированными деревнями». Его задерживали много раз, и нашли на нем пакеты этих ценных писем. Но ничего не было сделано, чтобы уладить проблему и мне пришлось бежать выручать своего помощника. В конечном счете, я был вынужден пожертвовать им и сам занялся распределением писем. К несчастью, Валери в один злополучный день был ранен и отправлен вглубь страны. Две длинноствольные 150-милимметровки были выдвинуты на боевую позицию недалеко от границы со Швейцарией. Валери, который познакомился с некоторыми артиллеристами, не упускал случая нанести им визит, каждый раз, когда добирался до границы. Однажды, когда обе эти пушки стреляли по немецким линиям, враги со своей стороны открыли огонь по нашей батарее. Это послужило для моего товарища по оружию причиной немедленно отправиться туда, так как он был из тех, кого привлекает опасность. Несколько минут спустя его тяжело ранил осколок снаряда. Он потерял левую руку и возвратился только много позже. Так я потерял прелестного товарища, очень веселого, молодого и лихого, который предпочел бы, конечно, совсем другую службу на войне, чем та, которой мы были обязаны заниматься. Как настоящий эльзасец, как принято у старых семей этой земли, он ставил Францию превыше всего и любил ее с тем почти религиозным поклонением, которого нынешние французы больше не понимают.

Мне прислали на его замену молодого жителя Мюлуза по имени Дитрих, только что призванного на военную службу. Именно ему я и поручил распределение корреспонденции; он достал себе мотоцикл и приезжал на нем на Эльзасский фронт два раза в неделю. В каждой деревне он выбрал человека, собиравшего письма, и с конца января 1915 года вся система функционировала чудесно: количество писем увеличилось, несмотря на пустоты, которые медленно вырывала смерть…

Возрастающая кривая сохранялась до конца июля 1915 года. К этому времени их число понемногу сократилось, в то время как увеличилось количество писем, вскрытых цензурой. На них куда реже стоял штемпель дивизии или армии, а, в конце концов, исчез даже адрес отправителя. Начались трудности.

У меня тогда возникла идея, которая на пять или шесть месяцев продлила работоспособность моей службы. У каждого солдата была его карточка, указывавшая имя, фамилию, последовательные назначения, перемещения, адрес родителей. Эльзасская семья тоже получила карточку, перечислявшую тех из ее членов, которые были мобилизованы. Эта мера позволила мне следить за моими людьми, и я очень хорошо помню последнюю почтовую открытку, которую я получил в конце января 1916 года. Это был вид замка Сан-Суси в Потсдаме, на ней стоял штамп Берлина и эти простые слова: «Не спрашивайте лучше, куда мы пойдем после нескольких дней здесь; но мы идем к солнцу. Фери тоже там. Альберт».

Открытка была предназначена для семьи Байер в Даннмари; взгляд на обе карточки дал мне: Байер Альберт, такая-то рота такого-то полка, такой-то дивизии, судя по последнему письму, 24 декабря 1915 года находилась в Шампани. Потом я искал Фери, но не нашел. Тогда я отправился в Даннмари, вручил там Байерам открытку и небрежно спросил, кем был этот Фери. Мне ответили: — Это один из наших племянников, Бильжер, Ксавье де Сеппуа, низкий. И после моего возвращения я смог его идентифицировать. Он служил в 7-ой роте полка, входившего в ту же дивизию Ландвера. Тогда я сделал вывод, что вся дивизия отправлялась оттуда на русский фронт. Вечером сам капитан вызвал меня к телефону: — Вы, должно быть, ошиблись, эта дивизия была совсем недавно замечена в Шампани.

— Впрочем, возможно только одно объяснение: оба солдата были проездом в Берлине, направляясь на Восток. Они не в карантине, не выздоравливающие, ни в отпуске. Да и текст, кажется, указывает только на групповое перемещение, моя версия верна.

На следующий день снова были вопросы об этой несчастной открытке; но три дня спустя:

— Вы правы, именно армия ошиблась. Дивизия Ландвера на фронте в Шампани заменена Гвардейской дивизией, прибывшей из России.

Полная отмена переписки совпала, кстати, с подготовкой наступления на Верден. Тем не менее, верно, что моя организация стойко продержалась в течение долгих месяцев, хотя все жители региона со временем узнали, что корреспонденция, получаемая и распределяемая военными, подвергалась такому контролю. Это никак не могло долго оставаться тайной в условиях, в которых мы были обязаны обеспечивать эту службу, и несколько хитростей, которые я придумал, не смогли это устранить.

Например, я попросил изготовить в M…куре штемпель, подобный штемпелю немецкой цензуры и ставил его на все солдатские письма, которые вскрывал, а затем снова запечатывал. В некоторых семьях писали порой не очень любезные вещи в наш адрес; я их обычно пропускал, если они содержали только оценки такого рода:

«Эти (французы) делают все то, что хотят; они едят как людоеды и пьют бочками. Какое несчастье! Враг ест на нашем столе и спит в ваших постелях, в то время как вы, бедняжки…»

Или еще:

«…У этих почти нет щепетильности с девушками (но, кажется, вы сами делаете то же самое в Бельгии и во Франции). Они умеют говорить им красивые слова и так же действительно умеют льстить, чтобы многие их чересчур слушали, таким образом, в Д. у этой Мари осталось не больше трех месяцев, прежде чем она родит маленького француза. Это хорошо сделано, он это узнает…»

Но я отмечал каждый раз эти семьи на их карточках, и мне случилось добавлять к солдатским ответам постскриптум такого рода, написанный красивыми готическими буквами:

«На что вы жалуетесь, дураки? Вы ворчите против нас уже пятьдесят лет, а теперь, когда у вас французы, вы вопите против них. Но погодите, когда мы вернемся в ваш край; вы будете думать совсем по-другому; когда немецкий кулак обрушится на вас, он разорит все то, что другие сберегали, и именно вы заплатите за все кровавыми слезами! Deutschland über Alles!

Фельдфебель Шнитцлер»

Если я еще вспоминаю порой эти строки, то лишь потому, что они привели к забавному инциденту. Вскоре мне позвонил доктор Бюшэ: — К вам вскоре нагрянет офицер из штаба генерала X., который желает получить объяснения о письме, которое вы пропустили.

— Письмо гражданского человека, направленное в Швейцарию? — спросил я, обеспокоенный.

— Нет, письмо солдата из Германии.

Этот ответ меня совершенно успокоил, и я уверенно ожидал заявленного визита.

Несколько дней спустя из Тана прибыл молодой капитан, очень любезный и в превосходном настроении.

— Генерал X. спрашивает, хорошо ли вы прочитали это письмо.

Я мгновенно узнал свой постскриптум, старательно выписанный внизу четвертой страницы. Но я разыграл невинность.

— Я ничего особенного не вижу, господин капитан, вполне обычное письмо; оно дает очень мало информации о немецкой армии, но мои документы вам докажут, что я его принял в расчет.

— Речь идет не об этом. Что вы думаете об этом постскриптуме?

— Совсем ничего.

— Как, вы позволяете оскорблять смелую эльзасскую семью; не говоря уже о том, что уверенность, с которой немец сообщает о своем близком возвращении, не успокоит наше население. Его настроение…

— Позвольте, господин капитан, мораль этой семьи!.. А если бы я вам сказал, что фельдфебель Шнитцлер это я? И что печать, которую вы видите там, тоже моя. Вот она, впрочем, там на столе.

— Ах, да что вы! — сказал капитан. И от удара он сел.

— Прежде всего, — продолжил я, — чтобы проиллюстрировать хорошие чувства семьи Н. Вот то, что она писала недавно. Знаете ли вы немецкий язык?

— Да, но прочитайте его для меня, так как почерк этих крестьян!..

— Я вам прочитаю только следующий пассаж: «Эти люди (французы) ведут себя как свиньи; я хотел бы, чтобы ты увидел, в каком состоянии оказалась твоя комната! Один тут уронил твое зеркало, когда брился, и оно разлетелось на тысячу частей. Твой красивый коврик перед кроватью настолько запачкан грязью траншей, что надо будет купить другой, когда ты возвратишься. Один из них хотел говорить комплименты твоей сестре; но отец ей сказал: если ты его будешь его слушать, эту проклятую собаку, я тебя прогоню отсюда и ты сможешь идти в город и станешь там шлюхой, если сердце тебе об этом говорит. Ах, когда это закончится? К счастью, многим из них это так же надоело, как вам и многие говорят, что они скорее поднимут бунт, чем проведут еще одну зиму на фронте. Однако они не испытывают нехватку ни в чем: у них есть белый хлеб, мясо и хорошее красное вино!» Вот, господин капитан. Я задержал это письмо из-за маленьких признаков, которые оно могло бы дать о настроении наших войск. Итак, что вы об этом думаете, господин капитан?

16
{"b":"133621","o":1}