ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Что касается Доминика, он разгуливал, засунув руки в карманы, по К…ньи и очень скучал. — Что делать с этим человеком? — спросил Сен-Гобэн. — Что хотите, — ответили из Парижа, — только избавьте нас от хлопот с ним. Получив, таким образом, в некоторой степени, карт-бланш Сен-Гобэн одел его в мундир пехотинца и в сопровождении специального комиссара, приказал ему находиться на вокзале при прибытии и при отправлении поездов из Швейцарии.

Дни прошли, но он все еще никого не узнал, и мой товарищ уже спрашивал себя, не стали ли мы жертвами злого розыгрыша, когда вечером Сюттэ пришел к нему, очень возбужденный.

— Обе модистки из Базеля там, в буфете, — прошептал он.

— Какие модистки?

— Две женщины, которые держат шляпный магазин недалеко от рыночной площади; я их очень хорошо знаю, я им носил письма в Базель и они много раз приходили в отдел нашей службы. Одна из них даже подруга майора Райнинга.

— Это были, — рассказывал Сен-Гобэн, — две женщины от двадцати пяти до тридцати лет, одна красивая, другая так себе. Их паспорта были в порядке, и они заявили, что отправляются в Париж за покупками. Проинформированный Сен-Гобэном, специальный комиссар вызвал их к себе и подверг допросу. Они дали те же ответы — без всяких противоречий. Самая красивая из них была очень в себе уверенна, в то время как ее подруга казалась мне скорее обеспокоенной. Их чемодан был раскрыт, содержимое выложили на большой стол, и Бонна, который со своим нюхом и опытом обнаружил бы наперсток с кокаином в десятитонном вагоне, все рассматривал сам и скрупулезно ощупывал каждый предмет. Мы ничего не нашли. Но на дне чемодана была коробка бумаги для писем; листы были совершенно чистыми, так же как конверты, упакованные в двух перевязанных бечевкой свертках. Между тем Бонна обнаружил три конверта, на которых уже был адрес. И улыбка красивой блондинки превратилась вдруг в весьма неприятный оскал, который надо было видеть.

Я унес коробку в отдел почтового контроля, где бумага была подвергнута обработке химическими реактивами, впрочем, безрезультатной. Но три адреса фигурировали в черных списках.

Комиссар тотчас же позвонил в Париж; я не знаю инструкций, которые он получил, но факт, что обе молодые женщины не были ни арестованы, ни отосланы назад; они уехали в Париж на следующий день, и я встретил их неделей позже, когда они вернулись. Доминик, таким образом, отметил мне в течение месяца четырнадцать лиц, которых по его утверждению, он знал.

Я не знаю, что еще об этом думать. Все разоблаченные лица были в какой-то степени подозрительны, о некоторых нам уже доносили и до Доминика…

— И это все люди, которые смогли въехать во Францию?

— Да, и еще важнее то, что из этого следовало.

На следующий день мне пришлось самому присутствовать на последнем эпизоде этого дела. Мы были на вокзале, Сен-Гобэн и я, когда к нам подошел Доминик.

— А теперь, — начал он, запыхавшись, — вот самый опасный из всех…

— Слушайте, Сюттэ, не насмехайтесь больше надо мной, — сухо произнес Сен-Гобэн. — Если это шутка, пора ее заканчивать.

— Как, шутка, — сказал Доминик. — пойдемте, я вам это докажу. Вы видите человека там. Кажется, что у него большая шевелюра, не правда ли? Итак, он совершенно лысый, абсолютно лысый и носит только венец из волос, как монахи-капуцины.

— И вы его знаете?

— Еще бы я его не знал! Это русский, я его сопровождал в Швейцарию восемь раз; прошлый он мне дал вознаграждение — пять марок — не больше месяца назад!

— Следуйте за нами!

— Я всегда был против того, — сказал Сен-Гобэн, — чтобы брать его с собой при опознании этих шпионов, боялся его «засветить», но на этот раз с меня хватит, он пойдет с нами.

И мы втроем подошли к русскому, которому мой товарищ внезапно сказал:

— Ваш паспорт, господин.

Неизвестный спокойно протянул свои документы этому простому фронтовику, который сопровождал двух офицеров. Но, в конечном счете, его взгляд столкнулся с взглядом Сюттэ, который следил за ним беспрерывно. В этот момент несказанное изумление захватило его: шея напрягается, показалось, удлиняется вдруг на несколько миллиметров, чтобы тотчас же снова вобраться в плечи; лицо побледнело, руки дрожали и уронили паспорт, который Доминик поднял, не говоря ни слова.

— Снимите вашу шляпу, — говорит Сен-Гобэн. Русский машинально повиновался. Он был лыс, действительно, лысину обрамлял только венец обильных вьющихся волос, что и делало его голову похожей на голову монаха, следующего обетам святого Бернара.

Добросовестность нашего информатора оказалась очевидной и я «мысленно» покаялся перед ним за все свои подозрения в его адрес.

Что касается русского, то он уехал в Париж на следующий день, как другие, под наблюдением, организованным должным образом парижским инспектором, который случайно возвращался из Берна в тот же день.

Но через две недели он вернулся и снова отправился в Швейцарию. Были ли у комиссара инструкции насчет него? Факт, что никто им не занимался. Но он сам сразу узнал Сен-Гобэна и несколько иронично помахал ему рукой, когда поезд тронулся.

Вскоре, Доминик Сюттэ был интернирован в лагере для гражданских лиц и мы больше никогда не собирались говорить о нем. Не один раз Сен-Гобэн и я, обсуждали эти волнующие факты, которые нам так никто и не соизволил объяснить — если объяснение вообще было возможно!

— Мы тут ничего не понимаем, — сказал он, — но в одном я уверен: кто-то, с очень длинной рукой, не хотел, чтобы карточки агентов разведотдела в Лёррахе попали к нам в руки, и именно этому и должен был помешать этот авантюрный приказ в духе Рокамболя — взорвать виллу, где разместился отдел немецкой разведывательной службы.

Все это происходило до той «большой чистки», которую через некоторое время начал старик Клемансо; тогда, как по волшебству, так долго проницаемая граница наглухо закрылась, несмотря на наше прикрытие. Знаменитые паспорта и пропуска на пересечение границы сиреневого и других цветов исчезли из обращения.

— Эти льготы нанесли нам огромный ущерб, — сказал мне однажды доктор Бюшэ, — и этот приказ Клемансо — одна из самых больших заслуг нашего «Тигра». Затем, со своим одерживающим снова верх скептицизмом, он добавил, пожав плечами:

— В конце концов, давайте не будем ничего преувеличивать; если бы в этой войне вместо немцев, нашим противником оказались бы англичане, я думаю, что Клемансо сыграл бы точно роль, в которой он сам упрекает Кайо. Потому что он всегда был человеком Англии. Возможно, именно этого хочет наш режим.

— То, что вы говорите так, доктор, ужасно для режима, и я спрашиваю себя, как вам удается при всем этом быть республиканцем!

— Ну, а кем вы хотите, чтобы я был? Разве вы перестали бы им быть?

— Что касается моей веры, — ответил я, не колеблясь, — то я всегда рассматривал республиканскую идею, sub specie[21], не aeternitatis, но nationis[22] и как источник французского патриотического чувства в якобинском ключе. Это, я думаю, привлекало меня к ней. Но если она поворачивается к интернационализму, к пораженчеству, идет на службу к немецкой философии, то она становится мне абсолютно безразличной, даже мерзкой и я готов присоединяться к любой партии, лишь бы только она соответствовал моим стремлениям.

Затем, вернувшись к волновавшему меня вопросу, я спросил у него, знал ли он историю Сюттэ; но он признался, что понял в ней не больше, чем я.

И вот, после долгих лет, я нашел одно единственное объяснение. Шпионы, на которых нам указывал Доминик, были двойными агентами; они ели из двух пар яслей. Этот способ шпионажа, естественно, самый простой и самый безопасный, так как оба хозяина, на которых работают эти агенты, просто вынуждены позволять им работать и на своих, и на чужих. Но один из них получает в двух километрах от границы, а другой в Париже. И обязательно одного из двух используют плохо и он изменяет. Кто? Тот, кому плохо платят, к кому хуже относятся. Поведение людей, разоблаченных Домиником Сюттэ, очевидно, доказывало их нечистую совесть. Кажется, что, получив наше предостережение, службы майора Л. должны были сомневаться еще больше; как раз им следовало бы хорошо уметь применять это правило «Интеллидженс Сервис»: чтобы сделать хорошего агента всегда нужен самый лучший, самый надежный, самый смелый человек.

вернуться

21

«под углом зрения» (лат.).

вернуться

22

«не вечности, но нации» (лат.).

35
{"b":"133621","o":1}