ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Komm her!

В этот момент шофер резко повернулся ко мне, но, встретив холодный взгляд своего начальника, который не пошевелился, очень быстро вернулся в свое первоначальное состояние. В моей голове с быстротой молнии пронеслась тревожная мысль: я понял, что эти двое были не англичанами, а немцами и что их «семейное сходство» было «национальным сходством».

Я не медлил и отправился к генералу. Странно, как можно было это объяснить? Случайность ли это? Но как раз в этот момент «Роллс-Ройс» тронулся с места. Мне пришлось долго объясняться, прежде чем попасть к начальнику штаба, но, в конце концов, телефон зазвонил по всем направлениям, сообщая о тревоге. Я помчался галопом во главе моего полувзвода, кавалерию подняли по тревоге со всех сторон и мы встретили не один патруль, который скакал по дорогам, как и мы. Но машина была далеко, она ускользнула от всех погонь, и никто ее больше не видел в регионе. Я до тех пор не хотел верить в эти истории про вражеских офицеров, переодетых во французов и еще чаще, в англичан, но, кажется, что действительно немцы часто применили этот способ. Я признаю, что для этого нужна незаурядная храбрость. Я хорошо понимал, что те, кто маскировался под англичан, крутились вокруг нас, а псевдофранцузы отдавали предпочтение английским секторам, что, естественно, облегчало их задачу; тем не менее, верно, что это было очень рискованно.

В сентябре 1916 года нас сконцентрировали в излучине реки Соммы; вся англо — французская кавалерия! Приблизительно 120.000 сабель. Это был незабываемый спектакль. Марокканские спаги должны были образовать авангард 1-го кавалерийского корпуса под командованием генерала Конно. Прорыв удался, генерал Файоль хотел действовать, развивая успех, но Жоффр не хотел. Сторонник постепенного изматывания, методичного прогрызания, продвижения «мелкими шагами», сам измотанный настолько же, как изматывал сам, не хотел! Вся эта горячая кавалерия, которая уже неделями грызла удила, изнывая от нетерпения, ему этого не простила никогда: мои марокканцы плевали на землю, видя, как он проходит: «Phou nahalbouk»![35]

Однажды ночью нас бомбили самолеты противника. Я поспешил к лошадям, которые у нас, по марокканскому обычаю, были привязаны к длинной веревке, протянутой к земле, и когда я поставил на нее ногу, совсем близко раздался взрыв, напугав животных, которые, естественно, встали на дыбы и рванули в сторону. Меня неожиданным натяжением веревки подбросило в воздух, и я упал так неудачно, что сломал себе оба колена.

Эвакуированный, подлечившись с грехом пополам, я оставил госпиталь в конце октября и отправился Марокко. Но до моего выздоровления было далеко, я был абсолютно неспособен ездить верхом и я прозябал так в госпиталях и в эскадроне в марокканском городе Мекнес до августа 1917 года, времени, когда я вернулся в 42-й драгунский полк и был отправлен на склад. Сам подумай, как тоскливо мне там было, и как я суетился, лишь бы уйти оттуда!

Еще неспособный в любой строевой службе, я поступил на Службу авиационной промышленности и был назначен контролером на завод «Делоне», который выпускал тогда новые двигатели для самолетов. Однажды, получив увольнительную, я садился в поезд на Рамбуйе, и заметил на вокзале красивую, довольно элегантную женщину, которая поднялась в мое купе. Я не имею обыкновения, как ты знаешь, пренебрегать возможностью пофлиртовать с женщиной. Эта не показалась мне бесчувственной и холодной; она назначила мне свидание на следующую неделю и вскоре, увенчала усилия огня моей страсти, как говорили наши отцы. Но мне показалось, что она больше интересуется авиацией, чем мной и от досады я решил держать ухо востро. В следующий раз она повела разговор о новых двигателях, и я заметил, что она очень хорошо знала этот предмет; мои подозрения обретали форму; я заметил впрочем, что она называла новое имя каждый раз, когда я увозил ее в отель. Предупрежденный о таких случаях мне ничего не оставалось делать, кроме как сообщить о ней в Военное министерство, где я был принят капитаном Бернаром, из Второго Бюро. Это был, очевидно, офицер запаса. Он послал меня в службу контрразведки. Там я попал на майора Л. Тебе никогда не приходилось иметь с ним дело? Странный персонаж! Вместо того чтобы меня выслушать, он не дал мне и слова вставить. Его словесный поток не иссякал; он говорил, говорил, как будто знал меня всегда. Шпионы, он с ними расправился; немецкая разведка, ее он всю взял в охапку, задушил, повалил на землю!

Результат моего посещения оказался неожиданным. Через некоторое время я заметил, что за мной следили, в то время как, женщина, очевидно предупрежденная о том, что я о ней сообщил, исчезла и больше никогда не попадалась мне на пути.

Это происходило в начале сентября 1917 года, и я не ожидал больше ничего от Второго бюро, когда вдруг меня вызвал капитан Бернар.

— Вы переведены, — сказал он мне, — в Разведывательную службу. Таким образом, вы больше не служите в авиации.

— Разведывательный отдел! Ах! Нет! Только не это! Впрочем, я непригоден к службе.

— Да, — ответил Бернар, — но вы не еще комиссованы, как мне известно. Значит, вы еще военный и обязаны подчиниться. Затем он воздействовал на мои чувства, говорил мне о Рауле, погибшем на службе Второго бюро, и что я, служа в разведке, имел бы честь как бы заменить его. Он читал мои послужные списки и точно знал, что я, будучи курсантом летной школы в По, восстал против некоторых злоупотреблений командира.

— Вы, как я вижу, человек горячий и немного раздражительный. Итак, этот род службы вам чудесно подходит, так как вы там будете, лучше, чем где бы то ни было, сами себе хозяином. Мы это устроим так. Я вам дам аванс наличными, чтобы вы пошили себе у портного хороший костюм, так как вы, естественно, будете ходить в штатском. Устройтесь все так, чтобы уехать через неделю. А до тех пор вы будете каждый день приходить на инструктаж к майору З…

На следующий день, больше из любопытства, я отправился к этому майору, возглавлявшему шпионскую школу. Это был немецкий «агреже», внештатный профессор, и, по моему мнению, он зря старался ради жалких результатов. Потому что ловкость и смекалка должны быть у разведчика в крови, а если их нет, то никакая школа этому не научит. Я посетил на эти курсы всего три раза.

В первый день: введение в немецкую армию — но я знал ее куда лучше профессора.

Второй день — теория симпатических чернил. Одни из них проявляются при нагревании, для других требуются специальные реактивы. Вывод: абсолютно безопасных невидимых чернил не существует, потому что все они уже известны. Немцы утверждают, что у них есть что-то совершенно новое, а одна из союзнических служб заявила, что они больше не обременяют себя флаконами с жидкостями, всегда вызывающими подозрения. Они разработали носки, галстуки, платки, пропитанные определенными веществами, которые растворяются в воде и образуют невидимые чернила, пригодные к немедленному использованию. Достаточно окунуть обработанный предмет в тазик или в раковину, как будто для стирки.

— Ну, а на третий день? — спросил я Ги.

— Я уже точно не помню. Но, в общем, все свелось к пяти советам, полным глубочайшей мудрости:

1. Нужно точно знать, что делает и что готовит противник во всех областях его активности.

2. Полученные сведения нужно передавать любой ценой.

3. Нужно, по возможности, не попадаться, потому что это может обойтись дорого.

4. Это так называемая система Д. Общих правил не существует, каждый поступает по-своему.

5. Остерегайтесь женщин!

Нагрузившись всем этим, я поехал в Лозанну вместе с капитаном Бернаром, высоким и полным весельчаком, живот которого трясся при каждом приступе смеха, а смеялся он часто. Было видно, что он любил шутки, более или менее смешные, и обожал веселиться. Кроме этого, он любил хорошо поесть и выпить, классический тип жизнелюба; великодушно протягивающего руку дружбы; с симпатичной прямотой характера, но в то же время, это был человек хитрый, изворотливый, скрытный и расчетливый, самый настоящий притворщик! В Париже у него была фабрика, производившая туалетные принадлежности: мыло, косметику, парфюмерию. Чтобы избежать таможенных пошлин его фирма основала в аннексированной Лотарингии филиал, производивший эти товары для Германии. После объявления войны этот филиал был, конечно, секвестрирован немецкими властями, но продолжал работать как прежде. Сам Бернар, казалось, был в неплохих отношениях с оккупантами, которые располагали в Эльзасе и Лотарингии непреодолимо соблазнительной приманкой: охотой. Французы могли получить разрешение на охоту, только доказав свою благонадежность, и лишь на условиях, которые устанавливали владельцы больших охотничьих угодий, в подавляющем большинстве — немцы. Бернар сам рассказывал мне, что часто гостил у одного прусского барона, не помню уже, как его звали, выезжая на охоту на прекрасной ирландской верховой лошади-полукровке, которую ему в июне 1914 года подарил полковник немецкого кавалерийского полка, дислоцированного в Агено.

вернуться

35

«Будь проклят твой отец!»

51
{"b":"133621","o":1}