ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— И это было бы весьма недурно, — сказал он с легкостью.

— Что же это я? Ведь я обещала Свейну Паулссону разбросать сено. Не успеешь оглянуться, как хлынет дождь.

В дверях он обнял ее за плечи.

— Почему ты такая холодная, чужая? Выходит, в твоем присутствии нельзя упомянуть имя другой женщины, даже если она живет в другом полушарии. Ты сразу же начинаешь ревновать.

— Да, да, это не в первый раз ты говоришь о такой женщине. Теперь, надеюсь, ты нашел ее. Что же, желаю тебе счастья.

Вечером они пытались делать вид, что все по-старому, что они по-прежнему представляют единое целое. Но это была только попытка обмануть самих себя. Он был уже не тот. Он играл роль влюбленного, стараясь всячески уверить свою подругу в необоснованности ее ревности; ее же роль сводилась к упрекам, слезам, причитаниям; все кончено, все пропало. В конце концов она поддавалась уверениям и в блаженном забытьи бросалась в его объятия. Но это был спектакль. В душе она чувствовала, что он уже не тот. Он был словно мертвец, явившийся к человеку во сне, как, например, ее мать, которая вот уже много лет снится ей по ночам нарядная, цветущая, а настоящий облик Сигурлины Йоунсдоттир из Марарбуда, живший в памяти, вытеснился этим образом, являющимся во сне. Так же точно и Арнальдур сейчас казался веселее, непринужденнее, чем в жизни. Конечно, она не сомневалась, что это он. И тем не менее ее угнетало чувство неопределенности, неуверенности; каждое его движение, каждый его жест говорил ей о том, что он перестал быть самим собой.

Даже его поцелуи казались другими. Он не заговаривал о том, что у него было на душе, и его ничуть не трогало, что его лишили поста председателя кооперативного объединения. Салка не решилась предложить ему поужинать с нею. Когда он ушел, она спрятала приготовленные для него сорочки на самое дно комода.

После этого короткого равнодушного свиданья она не могла заснуть. Она провела самую ужасную ночь в своей жизни, такую ночь, когда даже рыдания застывают в душе, рушится замок за замком, падает крепость за крепостью, и не слышно ни единого звука. Кажется, в тишине гибнет вся история человечества, земля вновь превращается в пустыню и тьма опускается под зияющей пустотой.

Придя к Салке на следующее утро, Арнальдур не застал ее дома. На дверях висел замок. Он справился о ней в соседних домах — в одном, в другом, но никто не имел понятия, куда она девалась. Он не на шутку встревожился, а кое-кто даже подумывал, что берег — самое подходящее место, где ее следует искать. К вечеру удалось выяснить, что рано утром Салка ушла в долину помочь своим знакомым сушить сено. Все спешили с уборкой сена, пока стояла хорошая погода. Думали, что вечером Салка вернется. Но прошло три дня, а она не возвращалась. Наступило воскресенье. Арнальдур пошел в долину в своих шикарных крагах.

Там ему сказали, что Салка еще в обед ушла в горы собирать ягоды. Кто-то даже показал Арнальдуру, в каком направлении она отправилась. Он пошел по тропинке, протоптанной коровами, оставлявшими после себя следы, вдоль горного склона, вглядываясь в каждую ложбинку. Наконец он увидел ее. Она спала, лежа под кустом. Густые светлые волосы разметались на скошенной траве. Рот полуоткрылся, обнажая белые сильные зубы. Губы у нее были синие от черничного сока. Одна рука лежала на траве, другую она положила себе на грудь. На ней была серо-голубая фланелевая юбка, обсыпанная сеном и мхом. Сильные, крепкие ноги в дырявых бумажных чулках выглядывали из-под юбки, а полные округлые бедра чудесно гармонировали с контурами ландшафта. Она спала в лучах осеннего солнца. Туфли она сняла, и они стояли на траве рядом с ней, как два маленьких преданных зверька. Тут же рядом лежал узелок с ягодами. Салка дышала глубоко и ровно, как будто свалилась от большой усталости. Арнальдур долго сидел около нее, потом наконец положил ей на лоб руку и разбудил ее.

Она встревожено открыла глаза, приподняла голову, в замешательстве оглянулась вокруг с полуоткрытым ртом, точно но сразу узнала его и не могла сообразить, где она. Потом она беспомощно замигала глазами.

— Ты что, уезжаешь? — взволнованно спросила она и добавила с еще большей тревогой в голосе: — Ты пришел попрощаться со мной?

И боясь услышать его ответ, она спрятала лицо у него на груди, дрожа всем телом.

— Нет, моя дорогая, — сказал он нежно. — Я не уезжаю, я просто разыскиваю тебя.

— Арнальдур! — простонала она. — Говори только правду, только правду. Я боюсь всего, кроме правды. Не получив ответа, она заглянула ему в лицо.

— Ты покидаешь меня? Скажи мне правду. Мне в тысячу раз будет легче остаться одной, чем сделать тебя несчастным, да и себя заодно. Я понимаю, я ничего не значу для тебя. Если бы ты только сказал мне это прямо! Никакая правда не может быть страшнее неопределенности.

— Я боюсь, ты меня не понимаешь, Салка, Я знаю, что ты единственная настоящая любовь в моей жизни. Больше, чем любовь. Ты воплощение самой действительности, самой жизни, такой, как она есть. И тем не менее, Салка, тем не менее — не буду отрицать — я хочу уехать. Я всего-навсего несчастный мечтатель, слоняющийся всю жизнь то там, то сям, и всякий раз, когда мне кажется, что я готов совершить что-то необыкновенное, значительное, судьба становится на моем пути. Ты сама понимаешь, что в Осейри для меня все потеряно. Сейчас я чувствую себя здесь дома, не больше чем когда я предавался детским безрассудным фантазиям в хижине моего деда. И теперь, когда за мной сожжены все мосты, мне негде преклонить голову. Возможно, мне следует поехать в самую замечательную страну и обосноваться там.

Арнальдур достал из внутреннего кармана пиджака пачку фотографий с изображением красивого дома, окруженного пальмами, бамбуком, кактусами и другими тропическими растениями. На одной из фотографий у двери дома стояла стройная женщина, одетая по последней моде, в шляпе, в перчатках. Она держала на поводке собаку.

— Да, Арнальдур, — сказала Салка, не отводя глаз от фотографии. — К такой красивой женщине ты стремился всю свою жизнь.

— Ты даже представить себе не можешь, Салка, до чего я беспомощен. Даже если я и хочу уехать, даже если я и чувствую, что какой-то неведомый голос зовет меня туда, все равно я знаю, что ты — сама правда моей жизни, тот рубеж, перешагнуть который я смогу только после смерти. Наверно, глупо с моей стороны рассчитывать, что ты или кто-нибудь другой поймет меня, но я ничего не могу поделать. Этот невидимый магнит, влекущий меня, эта мятежная сила сильнее меня, сильнее всего, что есть сильного во мне, сильнее тебя! Я чувствую, что ничто не в состоянии удержать меня, и в то же время я знаю, что, когда я уйду от тебя, я буду громко звать тебя, Салка, я буду молить тебя отпустить меня и буду молить удержать меня, помочь мне уехать от тебя — и разрешить мне остаться, уехать и жить — и вернуться к тебе, и умереть. Что мне делать, Салка?

— Если ты уедешь, Арнальдур, я представлю себе, что ты умер. Так разреши мне любить тебя, пока ты не умер.

Она горячо обняла его, потом выпустила из объятий, оттолкнула от себя и ничком упала на траву, вцепившись пальцами в землю и кусая зубами вереск. Видя ее отчаяние, он не выдержал. Присутствие духа покинуло его. Он пытался заключить ее в объятия и утешить. Нет, нет, говорил он, он просто фантазировал. Она не должна принимать его слова всерьез. Не может быть и речи об его отъезде… Он просто наболтал глупостей. Если даже у него и хватит денег купить билет до Калифорнии, все равно у него нет пятисот крон, необходимых для того, чтобы въехать в Соединенные Штаты. К тому же он коммунист, и этой причины достаточно, чтобы сомневаться, пустят ли его в страну. Слова Арнальдура понемногу успокаивали девушку, она притихла. Он привлек ее голову к своей груди, нежно гладя по волосам.

— Значит, Арнальдур, я буду думать, что тебе осталось еще несколько дней жизни. И теперь я молю тебя только об одном: разреши мне любить тебя эти несколько дней, пока ты не умер… А потом я провожу тебя на плаху, где, у меня отнимут самую красивую голову, когда-либо созданную богом. Скажи «да», Арнальдур, только одно слово «да» — и больше ничего.

103
{"b":"133624","o":1}