ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она знала много песен о родине, ее славе, доблести ее героев. Но образы этих песен не находили отклика в душе народа, вскормленного из поколения в поколение на треске и рыбной требухе, они больше подходят господам, одетым в добротное пальто, которые обычно останавливаются в их местечке на полчаса, полные удивления и восхищения. Но она чувствовала, что весна пробудилась в ее душе, и она запела мелодию собственного сочинения:

Тра-та-та да тра-та-та,
Тра-ля-ля да тра-ля-ля,
Тра-та, та-та, та-та, та,
Тра-ля, ля-ля, ля-ля, ля.

Эта песенка родилась в самой глубине ее сердца и была каким-то странным образом связана с впечатлениями от игры на гармонике, которую она слышала однажды на случайно зашедшем сюда датском пароходе.

Дьявол тебя подери… Девушка стоит в чем мать родила, и вдруг кто-то постучал в дверь. Она вся сжалась, прикрыв руками грудь. Стук повторился.

— Попробуй только открыть, я убью тебя на месте, — крикнула девушка, не уверенная в своих затворах.

За дверью послышалось невнятное бормотанье.

Схватив первое, что попалось под руку, она натянула на себя и сердито спросила:

— Кто там?

— Парень, — послышался ответ согласно ритуалу.

В спешке она рванула старое платье, висевшее в кухне на крючке, подол его был обтрепан. Она быстро набросила его на себя, сунула ноги в сапоги и направилась в таком наряде к двери. Встревоженная этим посещением и незнакомым голосом, она решила сначала выяснить причину этого визита через узенькую щелочку, а потом уже открывать дверь.

Кто же стоял на пороге ее дома в яркое, солнечное утро, наполненное пением птиц, после всех этих путаных, сумбурных снов? Кто же иной, если не Арнальдур Бьернссон, человек, знающий решительно все на свете. Она стояла как вкопанная у двери и глядела на него, не спуская глаз, будто никогда раньше ей не приходилось принимать такого раннего гостя. Тем не менее она приветствовала его довольно дружелюбно, только несколько удивленно и отчужденно, хрипловатым голосом: кто там такой и что ему нужно? Когда-то они расставались в этом дворе — тогда земля была еще схвачена морозом. Какими они стали теперь? Есть ли на свете более глубокие воды, чем те, которые разделяют мужчину и женщину?

— Я не разбудил тебя? — сказал он, делая вопросительный жест рукой и задерживая два пальца на щеке.

— Нет, я мылась… Я собиралась переодеться, сегодня воскресенье.

Он облокотился на перила, достал из кармана сигарету, помял ее между пальцами, затем устало провел рукой по лбу и сдвинул кепку на затылок. Воротничок рубашки был несвежий, сам он небрит, наверное, и не умывался сегодня. Это был усталый, бедно одетый человек, возможно, голодный, без денег, в лучшем случае с парой монет в кармане, туфли его были нечищены. Салка подумала, что красный галстук при таком одеянии выглядит нелепо. Насколько ясной, логичной и убедительной была вчера вечером его речь, настолько же растерянным выглядел сегодня утром он сам. Несмотря на лучистые синие глаза, красиво очерченный рот и белые, правильной формы зубы, он вообще мало чем отличается от обычного бедняка и, по всей вероятности, не был способен расплатиться за те синяки, которыми она кое-кого наградила ради него, нанеся, возможно, тем самым непоправимый ущерб себе и своей репутации. Собственно, чего ради она помешала выставить его отсюда, когда лодка была уже наготове?

Арнальдур зажег сигарету и небрежно спросил:

— Ты что, не собираешься впустить меня в дом? — Затем добавил понимающе и предупредительно: — У тебя кто-нибудь есть?

— У меня? — повторила задетая за живое Салка. — Нет, могу тебя заверить, я еще не общественная собственность.

Он посмотрел на нее, усмехнулся ее ответу.

— Входи, если хочешь, — сказала Салка. — Только у меня еще не убрано. Не успела даже застелить постель. Я только начала мыться.

— Продолжай, я не буду тебе мешать.

— Что?

— Я говорю — мойся, пожалуйста, я ничего не имею против.

— Этого еще не хватало!

— Мне часто приходилось видеть обнаженных женщин. Они меня нисколько не трогают. Одетые женщины волнуют меня куда больше.

— Вот как!

Он принялся осматривать кухню.

— Должна тебе сказать, я вовсе не женщина, — заявила Салка.

— Неужели? — Он направился к плите, где стоял кофейник, глубоко вдыхая идущий оттуда запах.

— Он горячий, — сказала Салка.

— Можно мне умыться? — спросил он.

— Здесь? — изумилась она. — Я думала, ты пришел ко мне с новостями.

— С новостями?

— Ну да. Чем кончился твой большевистский митинг?

— Мы, конечно, создали профсоюз. Кстати, спасибо, что ты расправилась с тем парнем. Ты, видно, сильная. А я нет. Ошибкой было с моей стороны не запастись револьвером, но откуда я мог знать, что Йохан Богесен стал таким образованным и применяет недозволенные приемы. Он делает успехи.

— Не хватало, чтобы ты еще стрелял в людей. Постыдился бы. Как ты можешь думать-то об этом?

— А ты вспомни, как однажды Йохан Богесен дал тебе две кроны, а его жена убивалась, что пришлось швырнуть тебе обноски своей дочери.

— Я помню и еще кое-что, например, как ты волочился за его дочкой, когда был жалким щенком. Она держала тебя на побегушках и гоняла за выпивкой.

— Совершенно верно. Хуже того, однажды ночью она заманила меня к себе, а потом выставила вон. Видите ли, я оказался недостаточно мужчиной для нее.

— Приятно слышать. Я считаю, ты должен быть, признателен Йохану Богесену за те книги, которые он давал тебе читать и которые ты никогда не возвращал.

— Если бы Йохан Богесен убивал людей в честном бою, я бы снял перед ним шляпу, но он просто убийца из-за угла. Он — раковая опухоль.

— Сказать такое о человеке в ясное воскресное утро! Да ты знаешь, что только благодаря ему мы все остались живы? Больше половины своей жизни он посвятил этому местечку.

— Ах, вот что! Между прочим, говорят, что вы с Тури стали большими друзьями. Он даже заходит к тебе по вечерам!

— Ну что ж, — сказала она холодно, — надеюсь, он у тебя ничего не отнял?

— О нет, конечно. Мне все равно. Но, может быть, тебе будет интересно узнать о его последнем обручении?

— Он обручен? Боже, как это меня трогает!

— Он обручен с дочерью датского пастора, которая два года назад заимела ребенка от подмастерья итальянского парикмахера.

— Удивительно. Он ведь постоянно пропадает в Португалии.

— Представляю, как он развлекает тебя россказнями о Португалии! Да этот жалкий купчик никогда не отваживается выезжать дальше ночного клуба Лорри в Фредриксберге. Но, как я уже сказал, теперь он собирается жениться и стать степенным человеком. Сейчас он пожаловал сюда, чтобы упросить своего отца построить ему дворец в Шарлоттенлунне стоимостью в полмиллиона. Вы, конечно, постараетесь сделать все возможное, чтобы поддержать Богесена в эти трудные для него дни. Будем надеяться, что заработная плата рабочих не повысится, иначе старику пришлось бы отказать славной парочке в загородной вилле в Дании.

— Все это враки, — ответила девушка равнодушным голосом. — Всем известно, что Йохан Богесен один из наиболее видных и независимых людей в Исландии. О нем часто пишут в самой большой столичной газете.

— О да. Он известный борец за независимость, такой известный, что когда несколько лет назад его дочь наградила многих жителей Силисфьорда одной болезнью, то ему быстро удалось ее изолировать: он купил ей в мужья морского офицера.

— Я уверена, все это чистейшая выдумка.

— Я слышал эту историю от доктора из Силисфьорда. Он мой школьный товарищ. Дело в том, что у Йохана Богесена в Силисфьорде живет кузина, вдова консула. Она самая добродетельная женщина в Исландии и единственная во всей округе, которая жертвует ежегодно двести пятьдесят крон миссии в Китае. Ей удалось обратить в христианство не одного китайца. Поэтому Йохан Богесен с полным основанием полагал, что женщине с таким исключительным положением на христианском поприще нетрудно будет обратить на путь истинный одну блудницу. И вот несколько лет назад, когда его дочь вернулась домой из очередной поездки в Копенгаген, он отправил ее под крылышко этой набожной женщины. Но результат был таков, что эта болезнь стала распространяться по городку известным, весьма непристойным образом.

70
{"b":"133624","o":1}